Чтение онлайн

Чем же вызвано это желание «изъясняться Библией»? Может быть, это просто развлечение образованного человека? Да и достойно ли так обращаться со Словом Божиим? Следует помнить, что в монашеской культуре Средневековья общение с Библией было общением с Самим Христом. Использование библейского языка было отнюдь не стилистическим приемом; это был способ продлить богообщение, совершавшееся в момент чтения и слушания Священного Писания или молитвы над ним. Библейская «игра» вовсе не означает, что человеку безразличен истинный смыл слов; она предполагает, что он, насколько возможно, его знает. Человек не ставит себя ни вне Писания, ни над ним. Он пребывает внутри. Библия же говорит не о каких-то объективных или внешних человеку вещах; она говорит христианину о том, чем он живет, о том, что есть самого сокровенного в нем самом. Читая Писание, каждый член Церкви может удостовериться на себе в том, что истинно для всего искупленного народа. Вера и усердие позволяют открыть в Библии нечто иное и гораздо большее, чем историческая и филологическая экзегеза. Они позволяют вступить в общение с Богом. Это Его человек постигает и достигает через посредство Священного Писания; в Его присутствии черпает бесконечное благоговение к словам, которые были написаны по Его наитию, пользуясь ими с сыновней свободой. Все то, что пишется ради хвалы Богу, становится новой песнью, поэтическим творением; внутренний человек ликует, воодушевлен и все, что он говорит, – это песнь любви, вдохновленная Духом: сarmen Spiritus.

Библия Бернарда была той Библией, которую Церковь использовала для богослужений. У него цитаты из Писания сопровождаются литургическими реминисценциями. Когда же речь идет о тайне, которая празднуется в тот или иной день литургического года, именно литургия задает тон и направление его толкованию. Можно сказать, что в проповедях Бернарда всегда есть «библейский фундамент» – та масса библейских текстов, которая представляет собой нечто вроде «изначальной материи» для его размышлений, – и «литургический задний план» – образ мыслей и восприятия, создающий атмосферу, климат, общий колорит его мысли и речи. Нетрудно догадаться, что при таких условиях почти невозможно перевести страницу Бернарда, не потеряв этих удивительных оттенков, этого тончайшего вкуса, который создается литургической и библейской латынью. Чтобы их сохранить, понадобилось бы не только точно передать мысли, но и суметь вызвать у читателя тысячи слуховых и душевных отзвуков и ассоциаций, а для этого нужно, чтобы он был столь же близко знаком с литургией. Перевод неизбежно обедняет текст Бернарда; но удивительно, что, несмотря на это, в нем остается достаточно богатств, чтобы нести радость и свет.

Самый обширный труд Бернарда представляет собой нечто вроде «литургического года»: это длинный ряд проповедей, в которых он дает свои комментарии к тайнам спасения и повествующим о них текстам. Перед смертью он собрал воедино все тексты, в которых когда-то разъяснял смысл праздников. Каждый из них он переработал, упорядочил, когда нужно было, дополнил, так что каждая группа сделалась чем-то вроде трактата на тему Адвента и Рождества Христова или Великого Поста и Пасхи и т. д. И в этой области он тоже проявляет свою творческую натуру, делая свои добавления к наследию, полученному от предшествующей традиции. Так, например, после святого Григория Великого, когда речь шла об Адвенте, традиционно было принято говорить о двух пришествиях Христа: о Воплощении и жизни среди людей и о втором пришествии на Судный день. Бернард открывает еще одно пришествие: благодатное вселение в душу верующего, для которого тот должен готовить и очищать свою душу. Эта мысль может показаться нам само собой разумеющейся – мы к ней привыкли. Но нужно было когда-то открыть ее, то есть связать с литургическим Адвентом, а это сделал именно святой Бернард.

Наконец, поскольку его Библия – Библия литургическая, она не может не быть и патристической. Он не только цитирует иногда тот или иной отрывок Писания по тексту Отцов Церкви, прочитанному или услышанному им во время богослужения; он толкует ее так, как учили они. Его экзегеза – это их экзегеза. Он настолько проникнут их образом мыслей, что стал одним из них: он является самым выдающимся представителем той «средневековой патристики», реальное существование которой признается теперь историками. Новые исследователи, среди которых самым прозорливым был отец Де Любак, находят точки соприкосновения между Бернардом и Оригеном, блаженным Августином, святым Амвросием, святым Григорием Нисским и другими и доказывают, что это сходство невозможно объяснить, не предположив его заимствований у них. Нам известно, что по инициативе Бернарда для его монастыря в Клерво было переписано большое число святоотеческих трудов. Часть этих рукописей хранится в Библиотеке Труа. Среди них немало тех, которые он читал, над которыми размышлял. Кроме того, живость его ума давала ему возможность во время беседы, к примеру, с Гильомом из Шампо, Гильомом из Сен-Тьерри или иным наставником sacra pagina уловить мысль, идею, из которой он извлекал гораздо больше, чем она несла в себе для того, у кого он ее заимствовал. Ведь Бернард никогда не повторяется. Он никого не цитирует дословно и не копирует, ни на кого не ссылается; но не потому, что желает утаить источники: он попросту не помнит, что таковые имеются. Он развивает мысль, ставшую его собственной, и это делает «поиски источников» чрезвычайно сложной и деликатной задачей. Почти никогда не удается обнаружить у кого-либо из предшествующих ему авторов выражение или мысль точно в том виде, в каком мы находим их у него. Его намерение, о котором он неоднократно объявлял, заключалось в том, чтобы быть лишь свидетелем, восприемником учения Отцов. Но, слава Богу, он не мог не быть самим собой, и, оставаясь верным традиции, целиком и полностью был человеком Средневековья, воспринимал все так, как это было присуще его эпохе, и выражал новым языком.

Именно так он стал богословом, мыслителем, который все больше открывается благодаря недавним исследованиям. В его трудах присутствовало своего рода «мистическое богословие», последовательность и основательность которого, к счастью, отметил Жильсон около тридцати лет назад. Но у него есть и догматическое, и нравственное богословие, то есть вероучительное толкование Божественных тайн и христианской жизни. Понятие «богословия как науки» порождает слишком много проблем для того, чтобы мы решились отнести его к Бернарду. По крайней мере, следует заметить, что его учение носит не только практический характер; это настоящая теория взаимоотношений между Богом и человеком. В этом смысле его богословие справедливо назвали «умозрительным», «спекулятивным». Тем не менее, есть одна вещь, не позволяющая считать его абстрактным знанием: оно обязано своими источниками и своим вдохновением Библии, литургии и Отцам Церкви; оно есть размышление над Откровением в свете самого Откровения. С этой точки зрения, Бернард не отличается от остальных представителей (в основном, монахов и регулярных каноников) традиционного богословия своей эпохи. Он привносит в него свой опыт; он ссылается на него как на подлинный источник; иногда говорит о нем как о христианском опыте вообще. Он предполагает наличие такого опыта у своих читателей и отсылает их к нему. Надо сказать, что он вправе это делать, поскольку не существует знания о Боге без жизни в Боге. Однако формы и степень интенсивности его опыта соразмерны его богатой натуре и еще более богатой благодати, которой он был одарен. Он действительно очень реалистичен, о чем мы попытаемся сказать точнее в дальнейшем, и вместе с тем он мистик. Его учение пронизано опытом: оно из него исходит и к нему ведет. Оно словно держится на этих моментах глубочайшего единения с Богом, на этих вершинах созерцательной молитвы. Оно причастно восхождению к этим вершинам и сохраняет в себе нечто от их тайны. Мы находим у него богословские размышления о природе Бога и о Троице, о сотворении человека, об Ангелах, о Воплощении, о спасении во Христе, о таинствах и Церкви, о смерти и вечной жизни; в этих размышлениях иногда не хватает ясности и систематичности, но им невозможно отказать в прозорливости и глубине.

Стилистический талант Бернарда был поставлен на службу этой интуитивной мысли. Он писатель и знает это; он берет на себя эту ответственность и принимает требования, налагаемые ремеслом. Предисловия к его трудам и его литературная переписка свидетельствуют о его озабоченности тем, что во все времена занимало людей пишущих. Он испытывает опасения – которые античные риторы называли trepidatio – перед теми, от кого зависит его репутация и кто подвергает ее суду читателей: он словно извиняется, что пишет; оправдывается тем, что его об этом просят; заранее надеется на снисходительное суждение. Для каждой книги он ясно обозначает заглавие, обстоятельства и причины ее создания, цель публикации и избранный жанр. Он следит за тем, чтобы каждое произведение соответствовало законам, которые ему присущи и которые различны для разных жанров: послания, трактата, проповеди. К первому жанру относятся около пятисот его писем – вероучительных, дружеских, деловых. Два сборника этих писем последовательно увидели свет еще при его жизни; второй, более полный, был им лично проверен и пересмотрен. Туда входит одно длинное послание, адресованное архиепископу Санса и озаглавленное «Об обязанностях и поведении епископов». В 1145 году Готфрид Оксеррский поместит во главу сборника своего рода монастырский манифест, ставший легендарным. Это было послание, написанное юному Робберу, двоюродному брату Бернарда, бывшему послушником в Клерво, но потом перешедшему в монастырь Клюни.

Довольно скоро Бернарда стали просить записывать его наставления монахам. Именно таково происхождение первого из трактатов – «О ступенях смирения и гордости». К началу его служения аббата относятся также четыре «Проповеди в похвалу Пресвятой Деве Матери», где он дает свой комментарий на евангельский текст, связанный с Благовещением. Вскоре, около 1124 года, Гильом из Сен-Тьерри добьется от него вмешательства в споры цистерцианцев с монахами Клюни по поводу соблюдения монашеских правил, что Бернард и сделает, написав «Апологию». Небольшое сочинение «О благодати и свободной воле» будет посвящено тому же другу Бернарда. Кардинал – канцлер Римской Церкви получит от Бернарда трактат «О любви к Богу», а великий магистр Ордена тамплиеров – «О похвале новому воинству». Затем монахи монастыря Сен-Пьер из Шартра обратятся к нему за советом по поводу акривии и икономии, а ирландские монахи попросят написать житие святого Малахии – епископа, их соотечественника, умершего в Клерво во время одного из своих странствий. Наконец, в сочинении, названном «О размышлении», Бернард выскажет немало суровых и прекрасных советов высшему лицу христианского мира – бывшему монаху Клерво, ставшему Папой Евгением III. Однако все эти написанные по случаю сочинения – лишь малая толика в сравнении с великим трудом, начатым в 1135, над которым Бернард будет работать восемнадцать лет, так и не завершив его: с восьмьюдесятью шестью «Проповедями на Песнь Песней».

Литературное наследие Бернарда невелико. Он написал гораздо меньше, чем многие другие. Впоследствии его переписывали, перепечатывали, читали на Западе неустанно и повсюду. Доказательство тому – бесчисленные рукописи, которые сохранились вопреки всем разрушениям и опасностям, издания и переводы, которые появляются постоянно. Откуда такой успех? Объяснение только одно: качество его трудов – и по содержанию, и по форме выражения. Бернард – поэт, художник, музыкант и мыслитель. Все эти таланты сочетаются в его стиле, отразившем его образ мыслей и вкус.

Бернард – прирожденный писатель. Если верить Беранже, он писал стихи уже в юности. Готфрид Оксеррский, в начале пятой книги «Первого Жития» уверяет, что он писал до самого конца жизни и диктовал даже на смертном одре. Он находил радость в том, чтобы пробовать свои силы в совершенно разных литературных жанрах: сатире, портрете, сентенции, притче, богослужебном тексте, агиографической легенде, послании, проповеди, трактате, комментарии на библейские тексты. Однако его труды следует читать с учетом специфики, присущей каждому из них. Его современники делали это более непринужденно, чем мы, поскольку теснее были связаны с литературной традицией античности. Например, «Апологию» не нужно воспринимать как исторический документ, осведомляющий нас о клюнийских монашеских правилах, которые он обличает. Это, скорее, памфлет, написанный, чтобы принести пользу монахам Клюни, «пожурив» их. Поэтому в нем есть ирония, преувеличение. Шутка может иногда переходить границы хорошего вкуса (хотя в данном случае этого нет), но она вполне законна. Суметь после стольких других авторов с таким талантом и так по-новому осветить тему комической трапезы – застолья клюнийских монахов, дегустирующих вина и изысканные блюда, – вовсе не значит описать их истинное меню. Автор хотел бы напомнить о требованиях воздержания, заставив читателей улыбнуться. Монахи многих монастырей, не принадлежавших к цистерцианской ветви, пожелав иметь этот сатирический шедевр, должны были испытать благодарность к его создателю, который сумел принести им некоторую разрядку и вместе с тем преподать урок духовной жизни.

Как же конкретно писал Бернард свои труды? У него были секретари и переписчики, которые занимались в особенности его личными письмами. Во всем остальном он не ограничивался общими указаниями, а диктовал слово в слово. Это касается, в первую очередь, проповедей, которые были опубликованы при его жизни. На самом деле он их не произносил, и если в них содержатся ссылки на обстоятельства и обращения к слушателям, то только потому, что этого требовал жанр. К этому писательскому труду Бернард готовился, о чем упоминает в начале своей первой проповеди на праздник Всех Святых – praeparavi, – и сравнивает это предварительное размышление с медленным приготовлением на духовном огне. Но, по меньшей мере в одном случае, он говорит, что сначала он обменялся мыслями в разговоре (conferendo) с двумя собеседниками, одного из которых и попросил его записать. Готфрид Оксеррский сообщает также, что он записывал на восковых дощечках слова откровения, которые получал от Бога. Затем наступал момент создания текста. Заранее продуманный план нужно было облечь плотью мыслей и слов и придать им завершенный вид.

Этот процесс включал в себя две одновременных операции, о которых мы можем говорить лишь последовательно: сочинение и собственно написание. Первым требованием литературного произведения было сочетание, взаимное расположение частей (dispositio), чему учили образцы и мастера литературного дела. «Подобно тому как пишущий располагает все в соответствии с определенными требованиями, – объясняет святой Бернард, – так и дела Божии сообразны определенному порядку». Такая аналогия свидетельствует и о строгости, и о гибкости его творческого метода: Божественный порядок свободен – и порядок святого Бернарда тоже допускает фантазию. Но даже и тогда он остается реалистом. Он соблюдает все приемы, которым обучился у риторов и авторов «поэтических искусств»: подход к избранной теме, исходя из некоего общего утверждения; переходы, извинения в случае отступлений, возврат к первоначальной идее; предпочтение, отдаваемое искусственному порядку; напоминание уже сказанного, если это полезно; вывод, обобщающий все предшествующее, и, если это уместно, объявление темы следующей проповеди. Святой Бернард не пустословит. Он пишет, сочиняет. Он совершенно свободно обращается с методами, которыми владеет, но он действительно ими владеет. То он комментирует разные предлоги, которые предшествуют дополнению: cum, in, a, pro, de, sub… То пускается в рассуждения по поводу разных приставок одного и того же слова, как в 72-й проповеди на Песнь Песней, которая представляет собой своеобразную симфонию на тему истории Божественного дела спасения. В качестве ключевого слова он выбирает глагол spirare, создавая своеобразное крещендо, ведущее от дня сотворения (dies inspirans) ко дню славы, который мы ожидаем (dies adspirationis), через дни греха (dies conspirans) и духовной смерти (dies expirans), новой жизни (dies inspirans) и пасхального преображения (dies respirans). Каждый из этих терминов находится в окружении слов, начинающихся с того же префикса.