Чтение онлайн

Многие страницы святого Бернарда можно свести к логическим схемам, к синоптическим таблицам в две или три параллельных колонки, где идеи и звуки имеют строгое соответствие. Весь его труд «О размышлении», особенно пятая книга, в этом смысле – подлинно мастерское дело. То же самое можно сказать о 39-й проповеди на Песнь Песней, в которой речь идет о коннице фараона: шесть других выдержек из текстов Бернарда развивают ту же тему в соответствии с различными замыслами; здесь же ему удалось освободиться от всего, что могло бы восприниматься как жесткость и чрезмерная настойчивость в воспроизведении элементов уже усвоенной символики. Он оставляет место для творческого воображения читателя. Все происходит так, как если бы Бернард заранее видел всю свою книгу или весь текст проповеди в целом как большую картину; как если бы он видел место, которое там должна занимать каждая идея, каждая фраза и почти что каждое слово.

Второе действие, присущее акту литературного творчества, – собственно написание. Оно тоже требует сильнейшей сосредоточенности ума. Каждое выбранное слово одновременно точно, гармонично и созвучно контексту. Язык Бернарда чаще всего – язык библейский, и в зависимости от ключевого слова каждой части он обычно заимствован у святого Павла или у святого Иоанна, из Песни Песней или из другой книги Священного Писания. Он может носить как умозрительный, так и несколько юридический характер. Но это всегда язык латинского христианского мира, а не светская речь; он несет на себе явственную печать монашества. Насыщенность слов сочетается с их музыкальностью. Устное произнесение текста во многом – дело слуха. Бернард стремится создавать звуковые впечатления, если они не возникают сами собой. Так, например, когда он восхваляет победу и добродетель святого Виктора, его текст изобилует слогами, начинающимися с v; в другом месте тон задают взрывные согласные. Игра слов и звуков, аллитераций, окончаний, рифм, строф создают ритм каждой фразы и каждой страницы. Случается, что целые параграфы расположены в виде верлибра, с куплетами, рефренами, повторами. Однако все эти искусные приемы обнаруживаются лишь при очень внимательном чтении. Тексты Бернарда созданы не для чтения, а для изучения, анализа. Некоторые исследователи начали находить у него даже «игру чисел» и криптограммы в тех местах, где число слогов напоминает слово, которое косвенно намекает на какой-то текст; или расположение черт и линий образует фигуру, символизирующую мысль, которая выражена фразами.

Так, уже первоначальный вариант текстов Бернарда представляет собой произведение искусства. Но он не удовлетворяет требовательного автора: Бернард перечитывает, вновь вслушивается, диктует исправления, совершает emendatio, которое рекомендовалось в то время литературной традицией. Он меняет только детали; редко бывает, чтобы он полностью переписал страницу или фразу. Но, меняя слово, слог, букву – подобно тому как мы исправляем письменную работу, – он вносит в уже совершенный текст новые оттенки. Варианты последовательных и собственноручных редакций его текстов в том виде, в каком они сохраняются в рукописях, позволяют проследить работу автора и оценить усовершенствования, которым он подверг свой стиль. В течение последних пяти лет этот немолодой аббат, верный муж Церкви, займется тем, что сам, строка за строкой, будет редактировать основные свои тексты для того, чтобы подготовить новое издание. Он хочет оставить последующим поколениям труды, красота которых была бы достойна Божественных тайн.

Следовало бы проиллюстрировать эти утверждения конкретными примерами. Святой Бернард все больше и больше становится мастером слова. Он знает правила словесного искусства и следует им. У него есть образцы, и он черпает в них вдохновение, но при этом умеет быть замечательно свободным и от тех, и от других. Его проза – поэтическое переложение традиционных риторических приемов. Он – певец, и все богатства его души служат вдохновению певца. С какой живостью и фантазией изображает он, например, фараона, его колесницы и всадников, его свиту, лошадей и снаряжение, детали конской упряжи, опахала, балдахины и весь роскошный и тяжеловесный кортеж восточного владыки! Эмоциональное напряжение и ясность ума не уступают богатству воображения.

В нем есть потенциал, способный становиться опасным, если он пускается в обличения; но этот же потенциал сообщал ему могучую силу убеждения и даже обаяния, которую он сознавал так же, как и его современники: Иоанн Солсберийский и другие свидетельствуют об этом. Как и во всяком произведении, в его трудах есть свои слабые места, погрешности вкуса, композиционные недостатки.

Но все же почти всегда они удаются: он талантлив и умеет обращаться со своим талантом, владеет легким пером, способен «укрощать» и упорядочивать образы, слова, идеи, вырастающие в его уме в момент работы, в момент этого освобождающего напряжения, которое он так точно описал в 89-м послании: «В каком возбуждении пребывает ум тех, кто диктует свои писания! В нем роятся бесчисленные выражения, фразы, множество разноречивых смыслов. Как часто приходится избавляться от того, чем ум заполнен, и искать именно то, что от него ускользает; быть внимательным к красоте выражения, стремиться к тому, что наиболее последовательно с точки зрения смысла, наиболее ясно для ума и полезно для совести читателя; наконец, нужно стремиться к последовательности, к тому, чтобы каждая вещь нашла свое место перед другой или после нее, и думать о многих других правилах, которым следуют мастера сего дела».

Результатом всей внутренней работы становится эта гармоничная и сдержанная проза, похожая на миниатюры клервоских рукописей, на архитектуру Фонтене; весь ее смысл и всю ценность нелегко уловить с первого прочтения. Бернард – автор трудный и вместе с тем обворожительный. Он требует усилия и иногда ставит в тупик; но чаще всего он приносит свет и утешение. Многие, не подозревая обо всех этих искусных приемах (которые он, надо признаться, мастерски скрывает), высоко оценивают сочетание строгости, почти классицизма, с поэтической непринужденностью и приятностью для слуха. Бернард верен традиции и привержен святоотеческому наследию, но при этом он – совершенно средневековый человек. Он актуален, или вернее, он принадлежит всякому времени, потому что обращается к тому, что есть в человеке самого универсального: потребности возвыситься над самим собой, чтобы приобщиться превосходящей его красоте.

Святой Бернард был простым монахом лишь два года. Он проходил послушничество, чтобы к этому подготовиться; а два года спустя после принесения обетов он уже стал аббатом Клерво и оставался им на протяжении тридцати восьми лет. Все, что он делал, определяется этой миссией, которую он получил от Бога в Церкви и исполнению которой отдался безоглядно. Он часто покидал монастырь, отсутствуя, в общей сложности, около трети всего своего времени. И все же он всегда возвращался в Клерво, большую часть времени жил там, там размышлял и выносил суждения о стольких вещах и неизменно принимал решения именно с позиций настоятеля Клерво: недавние исследования свидетельствуют, что он был, можно сказать, одержим развитием и духовным процветанием своего монастыря. Жизнь, которую вели его монахи, казалась ему настолько приближенной к идеалу всякого христианского существования, что он без конца обращался к ней: принимал тех, кого Бог ему посылал, воспитывал их, наставлял, а потом вместе с ними занимался основанием дочерних монастырей.

Первая загадка, которая встает перед нами – это невероятный поток кандидатов, приходивших в клервоский монастырь. То, что Бернард принимал всех приходящих, совершенно нормально. Но не старался ли он привлечь (если не сказать: заманить), а потом истребовать к себе и других, с настойчивостью, а иногда даже с бесцеремонностью, которые трудно назвать бескорыстными? Отрицать этого нельзя. Например, его отношение к Филиппу де Харвенгту, приору монастыря регулярных каноников Бон Эсперанс (Благой Надежды), в связи с одним монахом той обители, перешедшим в Клерво без благословения своего настоятеля, трудно назвать безупречным. Были и другие случаи, когда ради желания видеть христиан, уже имеющих иные обязательства, служащими Богу в его воинстве, Бернард пользовался своим влиянием и обаянием, которым было трудно противостоять, о чем он прекрасно знал. Он действовал таким образом не только по отношению к монахам других орденов, но, вероятно, и внутри Ордена цистерцианцев он тоже отдавал исключительное предпочтение набору в Клерво. По-видимому, другие цистерцианские ветви, особенно Моримон, явственно это ощущали. Таковы факты. Чтобы понять их и может быть, извинить, нужно помнить, каковы были его представления о христианском призвании. Он высказывал их во многих текстах, особенно в одном трактате, написанном в форме беседы – «Об обращении», где он выказал глубокую проницательность и понимание состояний человеческой души.

По его мнению, всякий христианин слышит внутри себя, как голос Божий зовет его оставить грех и устремиться к любви, которая откроет пути молитвы. Этому призванию присущи своя динамика и свое развитие: оно неотступно и побуждает к непрерывному росту. Недостаточно ответить на него единожды; оно требует от человека все возрастающей верности, которая предполагает неустанные усилия. Исполнить его можно двумя путями: не принимая монашество и в монастыре. Первый путь – путь епархиального духовенства и мирян. Бернард гораздо больше, чем иногда думают, допускает возможность освящения вне монашеского пути. Мирянам следует любить Бога и ближнего и воплощать эту любовь на практике, прежде всего в конкретных делах милосердия. Можно спастись, не следуя евангельским советам бедности, целомудрия и послушания, но нет спасения без любви. Для священников в миру спасение тоже возможно, но труднее. Доказательством их любви к Богу и к ближнему должно стать их ревностное служение душам, которое и есть свойственное их состоянию дело милосердия; ведь без любви и милосердия пастырской жизни не может быть. Но где эти любовь и милосердие стяжаются надежнее всего?

Бернард отвечает: в монастыре. Монашеское призвание – лучшее средство исполнить то двойное требование, которое благодать запечатлевает в сердце каждого христианина: стремление к личной святости жизни и причастность жизни Церкви. Христианская жизнь есть «закон» Божий, действующий в душе и побуждающий человеческую волю искать такого состояния жизни, которое наиболее благоприятствует раскрытию души. Монашеское призвание – одна из форм воплощения этого всеобщего призвания, но «удобнейшая». Те, кто слышит в душе призвание к уходу в монастырь, обязаны ему внять, а затем хранить верность и постоянство, чтобы духовно преуспеть на избранном пути. Так, между вступлением в Церковь через крещение и вступлением на небеса через смерть перед человеком открыто множество дорог. Самая узкая из них – самая надежная.

Что же касается установлений, которые регламентируют состояния жизни, они необходимы и их следует соблюдать. Однако они подчинены духовному развитию каждого отдельного человека. Именно этим чувством многообразия харизм во многом объясняется отношение Бернарда к монахам, желавшим перейти в другой монастырь, чаще всего – поступить в Клерво. Нередко он пытался заранее отрезвить их, а если они приходили, отправлял назад. Ему приходилось напоминать о принципах действующего предания и права, не слишком благоприятствовавших подобным переходам. Но, когда люди настаивали, он принимал их, не желая противиться тому, что называл действующей в них libertas Spiritus, свободой Духа. «Часто, – пишет он в своем 82-м послании, – попытка жить более суровой жизнью умиротворяет беспокойные умы, не довольствовавшиеся состоянием, в котором они пребывали прежде».