Сын человеческий
Шрифт:
—..как древние отшельники, — поспешил закончить свою фразу священник.
— А что, разве они закладывали за галстук? — съязвил Альтамирано.
Когда смех утих, мировой судья подвинулся на краешек стула (он это делал всякий раз, когда его мучил геморрой) и сказал нравоучительным тоном:
— Может, вы правы, отец. Но такие люди, как он, крепко цепляются за жизнь. Он еще молод. Я, конечно, не знаю его прошлого, но, мне кажется, этот не из отшельников. Можно посыпать поле солью, и на нем ничего не вырастет, даже бурьян. Но трудно убить саму землю. Знаете ли, старые семена снова всходят, пробиваются сквозь отверстия, проделанные дождем или червями, и зацветают пышным цветом. Так и человек.
— Ну и подвешен язык у нашего дона Климако, — сказал секретарь не то с восхищением, не то с иронией.
— Так я же правду говорю, — возразил мировой судья, делая вид, что не уловил насмешки в реплике секретаря. — Вы и сами это знаете лучше нас. Бесполезно человеку посыпать голову пеплом, когда в нем еще кровь играет. Посмотрим, сколько он так выдержит…
А потом произошли события, благодаря которым положение гринго в деревне изменилось и он получил новое прозвище. Стало ясно, что, в общем, священник был прав.
Однажды вечером, проходя по кладбищу, чужестранец увидел, что Мария Регалада катается по земле среди могил, стонет от боли, а ее отец только беспомощно смотрит на нее. Гринго подбежал, осмотрел больную, взял на руки и перенес в дом могильщика. Сам поставил кипятить воду, взял ножик и, не говоря ни слова, стал точить о камень. Могильщик не осмеливался прервать его быстрые и четкие действия. Один раз он, правда, спросил:
— Что вы собираетесь делать, сеньор?
Поскольку сеньор даже бровью не повел в его сторону, бедный Тани Kacep'e замолчал и только тревожным взглядом следил за хлопотами иностранца.
Мария Регалада лежала неподвижно, дыхание совсем ослабело. Иностранец переложил ее на стол, разорвал на ней одежду, затем тщательно вымыл руки и то место, где собирался сделать разрез. Вытащил ножик из кипящей воды и вскрыл смуглый живот. Под лучами солнца, просачивавшимися сквозь виноградные ветви, пульсировали внутренности.
Свершилось невероятное. Тани Касере взахлеб рассказывал о странных действиях гринго от самого начала до того момента, когда иностранец зашил вскрытый живот его дочери.
Никто не хотел верить. А между тем что там ни говори, а Мария Регалада выздоровела. Женщины сами видели рану, которая начинала рубцеваться. По обе стороны от шва отходили шесть маленьких лучей. Даже нья Лоле Чаморро не удержалась — прикатила из деревни в повозке посмотреть на чудо. И прямо от могильщика отправилась в хижину гринго показать ему свой жировик на затылке.
Через несколько дней Мария Регалада смогла вернуться к своей обычной работе, которая ей доставляла только удовольствие.
В то время девушке было пятнадцать лет. Пока отец рыл новые могилы, она носилась среди кладбищенских склепов, выпалывала сорную траву вокруг деревянных крестов, приводила в порядок и штопала траурные ленты на венках, обрывала увядшие цветы. Это была почти такая же работа, как на огороде. Мария охотно выполняла ее. Она знала все кресты наперечет. Здесь были могилы ее матери, дедушки Хосе дель Росарио, родственников и друзей. В центре кладбища теснились бесчисленные кресты над большой братской могилой, куда сложили трупы тех, кто не попал в воронку от взрыва.
Для Марии Регалады все мертвецы были одинаковы. Все равноправные обитатели ее владений. Она оберегала их сон под землей. Уважала их, но не боялась. Смерть для нее была не более чем оборотная сторона жизни, — время отдыха. Место могильщика в Сапукае всегда было почетным и желанным.
Великая война усеяла могилами эти голубые долины. Три столетия назад поместья иезуитов простирались здесь до холма Парагуари. Священники распространили легенду о появлении на этом холме святого Фомы, как всегда, хитроумно сплели ее с мифом индейцев о Сумё, который тоже появился здесь еще в те времена, когда солнце было меньшим божеством, чем луна. Индейцы прикинулись, будто верят священникам. Но сейчас это уже не имело значения ни для кого.
В горной пещере на базальтовом уступе видны следы ног этого покровителя мате, а когда дует ветер, слышится его голос, которому сердито вторит эхо под нависшими сводами.
В этих краях, особенно над долинами Парагуари, Пирайю и Сапукай, в темные ночи над самой землей обычно маячат яркие пятна фосфоресцирующих бабочек. И по сей день, когда копают новую могилу, часто находят то кувшин, доверху набитый серебряными и золотыми монетами конца Великой войны, то деревянную статую эпохи иезуитов.
Должность могильщика в Сапукае приравнивается чуть ли не к благородному званию. Со времен Великой войны из поколения в поколение ее занимают мужчины рода Касере, самой бедной и неграмотной семьи в деревне, как занимают трон представители одной династии. Никто не оспаривает у Касере этого права.
Словом, кладбище намного старше деревни, появившейся в сиянии огненной кометы в год празднования столетия со дня провозглашения независимости. Возможно, в Парагвае есть и другие деревни, выстроенные недавно возле кладбищ вековой давности.
Хосе дель Росарио, дедушка Марии Регалады, роя очередную могилу под старым кладбищенским лавром, нашел деревянное изображение святого Игнатия. Его-то и принес чужеземцу Тани Касере в благодарность за спасение дочери. Иностранец отказывался от подарка, жестами объяснял, что не хочет ничего брать, но Тани оказался упрямей его.
— Вы излечили мою дочку, — сказал он на гуарани. — Денег у меня нет, а ждать, пока вы умрете, чтоб отблагодарить вас работой, я не хочу. Святой ваш, и все тут.
Он прислонил статую к стене хижины и ушел.
В деревне только и было разговоров, что о «легкой руке» иностранца.
Спустя некоторое время он удалил нья Лоле жировую опухоль на затылке. Потом вылечил пастуха, знакомого ему по постоялому двору. Этот пастух вместе с разгоряченными весенним воздухом «цыпочками» всегда отпускал едкие шутки в адрес иностранца.
Пастух подъехал к хижине на лошади, задыхаясь от кашля. У него оказалось крупозное воспаление легких. И не миновать бы Тани Касере рыть ему могилу, но гринго спас пастуха и ничего не захотел взять от благодарного пациента: ни денег, ни револьвера, ни лошади. Он принял от него только собаку, которая за три дня успела привязаться к своему новому молчаливому хозяину.