Чтение онлайн

Возле него валялась статуя святого Игнатия.

Никто не узнал об этом, потому что тростниковая дверь с тех пор не открывалась ни для кого, даже для Марии Регалады. Доктор выходил из хижины возбужденный, глаза его светились таким нездоровым блеском, словно ему действительно не хватало воздуха. Он отгородил заднюю часть ранчо и принимал больных только в этом закутке.

Никто не мог понять, почему Доктор перестал брать от бедняков приношения или деньги от более зажиточных, почему он, лихорадочно жестикулируя, объяснял, что просит за лечение старые деревянные фигуры, самые древние, какие только его пациенты смогут раздобыть.

Народ в Сапукае решил, что Доктор вдруг стал благочестивым и поверил в загробный мир; и все сразу же нашли, что с длинными космами, палкой и пальмовой корзинкой в руках, в рваных альпаргатах и с собакой он вполне сойдет за святого.

— Он все больше и больше становится похож на святого Роха [26] , — шептала нья Лоле при виде Доктора.

Ее тоже захлестнула волна преклонения перед чужестранцем.

Но облик новоявленного святого не вязался с его странным поведением.

Он снова начал ходить в лавку и мертвецки напиваться.

Теперь он принимал только тех, кто притаскивал на плече какую-нибудь старую скульптуру. Он жадно прикидывал ее на вес, взглядом маниака выискивал трещины, затем присоединял к своей коллекции, и на его бледном, осунувшемся лице появлялось разочарование. Потом он смотрел своим пациентам в глаза, но в его взгляде уже не чувствовалось прежней доброй ясности, ее сменило выражение полной отчужденности и апатии.

Так прошло еще несколько месяцев, в течение которых он не переставая пил. Он совсем замкнулся в себе, все время молчал и окончательно стал походить на безумца.

Наконец он исчез.

Мария Регалада первая обнаружила обезглавленные фигурки. Она не осмеливалась притронуться к ним, боясь, что из ран брызнет кровь, которую гнев божий окрасил в черный цвет.

Она и теперь не знает, почему Доктору вздумалось отрубить им головы топором, как не знала этого в канун исчезновения Доктора, когда впервые увидела их обезображенными. Доктор так же загадочно исчез, как и появился. В тот вечер он был в стельку пьян и все время бормотал что-то на своем непонятном языке. Он удержал Марию и, как дикарь, грубо овладел ею среди обезглавленных статуй.

Единственный раз Мария побывала у Доктора в ранчо — и это было в последний вечер его пребывания в деревне.

Она не знает, почему все это случилось. И тогда не знала и, видно, никогда не узнает.

Из всей коллекции Доктора уцелела только фигура святого Игнатия. Когда она упала со скамейки, у нее вылетело дно, в образовавшемся отверстии зияла черная пустота. Судя по весу статуи, Марии Регаладе всегда казалось, что она была вырезана из целого куска дерева. Впрочем, теперь ей это было безразлично. Ее все время мучил один вопрос: почему Доктор пощадил святого Игнатия, порушив остальные скульптуры? Все это было загадкой. Впрочем, она и не хотела ее разгадывать. Она хотела жить в состоянии дурмана, завладевшего ее умом и сердцем, но не притуплявшего надежды на возвращение Доктора.

На следующий день после бегства Доктора Мария Регалада снова пришла в его ранчо и в одной из щелей в полу нашла перепачканную землей золотую монету. Ей показалось, что человек, изображенный в профиль на монете, похож на Доктора, только с бородой. Мария оттирала монету до тех пор, пока та не засверкала на солнце, а потом спрятала ее у себя на груди.

Первыми, кто стал сокрушаться по поводу исчезновения Доктора, были прокаженные.

Вскоре вся деревня перебывала у него в хижине, и все воочию увидели учиненный им разгром.

И вот тогда Доктора объявили еретиком, который поснимал головы святым в припадке гнева или безумия, сродни тому, которое охватило его в поезде, когда он решил выбросить из окна ребенка.

Никто, однако, не смел худо отзываться о Докторе.

— Я говорил, что он не выдержит… — замечал судья, когда собиралась поредевшая к тому времени компания его приятелей.

Во всей этой истории скрывалось нечто непонятное. Народ в Сапукае по-прежнему считал Доктора неплохим человеком. Его облик еще не изгладился из памяти, люди помнили то хорошее, что он им сделал, но и не могли забыть о его безумстве в последние дни. Это безумство, наверное, и переселилось в собаку и в Марию Регаладу, но в девушку — на особый лад. Мария ни с кем не разговаривает, посвящает в свои дела одних мертвецов да собаку, когда в утренней дымке та возвращается от дона Сосы с корзинкой в зубах.

Вокруг покинутой хижины Доктора толпятся прокаженные. Они идут к ручью напиться холодной воды. Кроме них, никто не нарушает безжизненного покоя, застывшего над черной землей Коста-Дульсе.

И только разбитый вагон продолжает двигаться все дальше и дальше. Совершенно непонятно, как это он без рельсов катится по растрескавшейся, умирающей от жажды равнине. Может, это и есть тот самый вагон, из которого несколько лет назад силой высадили Доктора на красный перрон Сапукая и бросили среди развалин?

Целое утро я, обливаясь потом, старался втиснуть ноги в башмаки. В те долгие дни, когда я был свободен как ветер, камни набивали мне мозоли на пятках, колючки в лесу расцарапывали колени в кровь, корневища, плавающие по реке, сдирали кожу, — все снесли мои бедные ноги. Теперь вольные дни подходили к концу (всему на свете приходит конец), и я не знал, радоваться этому или печалиться.

Я надел носки. Снова их снял. Все равно ноги были больше новых башмаков. Собственно, «новых» только для меня, потому что купили их на распродаже подержанных вещей, но они были первыми башмаками в моей жизни и противились мне так, словно их сшили из кожи норовистого буланого скакуна. Я выбивался из сил, а они по-прежнему капризничали и не поддавались. Нужно было только послушать, как они жалобно скрипели, понюхать, как от них разило танином, посмотреть, как они отвергали мои ноги, которые я трижды мыл на кухне золистой пеной и водой, настоянной на ветках акации. Я тер ноги чуть не до колен. Но ни черный гуаякан, ни жавель не свели покрывавшую их кору. Пятки я даже скреб точильным камнем. Оставалось только обрубить пальцы. Вообще-то, ноги уже стали белее и даже поменьше, но все еще не помещались в башмаках. Тогда пришла Руфина и вымыла их водой с крахмалом, после чего они наконец влезли в ботинки, и те перестали жалобно поскрипывать.

Днем все отправились на станцию. Я шел впереди, высоко поднимая ноги, чтобы больше блестели башмаки, а я меньше думал о горькой разлуке с теми, кто молча шествовал позади меня — с папой, мамой, сестрами, со старым Донато, который нес на плече кожаный чемоданчик, и Руфой, державшей в руке корзинку с продуктами. Она сама зажарила мне курицу.

Работы по восстановлению завода прекратили. Не удавалось раздобыть оборудование, так как мировая война разорила и заморские края, хотя некоторые и говорили, что она кончилась. Стояла гнетущая тишина, и потому окружающие предметы казались больше, а переживания — глубже. Я шел по насыпи и думал, что приятно щеголять в новых ботинках, несмотря ни на что. Беда заключалась лишь в том, что впереди меня ждала столичная школа, куда каждый день нужно будет ходить обутым и причесанным.

— Хочешь поступить в военное училище, — говорил мне папа, — нужно окончить шесть классов. Даже чтобы стать военным, нужно учиться.

У нас в Итапе было только три начальных класса. Собственно, это была та самая деревенская школа, которую выстроил еще Гаспар Мора: небольшой домик с двускатной крышей и резными подпорками.

Мое непоколебимое желание любой ценой стать кадетом очень огорчало маму.

— Оставь его, — ворчливо замечал папа, словно хотел сказать: «Пусть испытает солдатчину на своей шкуре». — Страна — это большая казарма, военным в ней живется лучше, чем остальным.