Чтение онлайн

Я поклонился в знак согласия.

– В таком случае, оглянись вокруг, – Артемисия повела рукой, словно предлагая мне окинуть взором не только этот зал, но и всю свою землю. – Разве моя Кария не прекрасна? Здесь ты найдешь сочетание греческих устоев с наследственной властью, на азиатский манер. Мои люди живут так, как им нравится, но покорны единому монарху – мне… А ты мог бы стать моим ценным советником.

Я наполовину ожидал этого; но все же растерялся.

– Это очень лестно, госпожа, однако…

Артемисия остановила меня жестом.

– Ты умен, ты много повидал в своей жизни и способен на неожиданные мысли. Большая часть моих советников умеет только действовать по указке, и от них немного толку; а другие слишком тщеславны.

Она поморщилась.

– В тебе нет жажды власти – ты сам был царем и изведал, что это такое… Но если ты встанешь за моим плечом, вместе мы могли бы свершить очень многое!

Я выпрямился и сцепил руки на коленях, стараясь сохранить самообладание.

– Благородная царица! Я чрезвычайно признателен тебе за это предложение и польщен, однако твои слова застали меня врасплох… и я еще не знаю, что велит мне моя мойра. – Я коснулся моего критского бычка, на которого Артемисия уже обратила внимание. – Мне нужно время, чтобы подумать!

Артемисия усмехнулась.

– Иначе говоря, ты уже ищешь, как бы отвертеться, – но так, чтобы не навлечь на себя мой гнев! – резко сказала она.

Я невольно содрогнулся. Я вдруг увидел, какой эта женщина была в битве при Саламине: стоя на палубе, одетая в броню, она громовым голосом отдавала команды, ведя свои корабли в атаку. И я не знал, как теперь ответить ей.

– Что же мне с тобой делать, гость?

Артемисия поднялась с кресла-трона. Я был вынужден подняться тоже, почтительно взирая на нее.

Царица в задумчивости прошлась по ониксовому полу, заложив руки за спину. Потом она повернулась ко мне, но взгляд темных глаз теперь был отсутствующим.

– Ты слишком медлил, уже близится зима… У меня не так много кораблей и обученных моряков, чтобы жертвовать ими попусту. И даже если Посейдон пощадит тебя и ты бросишь якорь у греческого берега, тебя узнают везде. – Тут Артемисия, как я и ожидал, скользнула взглядом по моим ногам. – Тебя убьют или обратят в раба – а я лишусь и судна, и людей!

По моей спине пробежал озноб… Все, о чем говорила карийка, представилось мне слишком зримо. И я достаточно успел узнать и женщин, и правительниц: если бы я ответил Артемисии отказом во второй раз, она бы мне этого не простила.

Я поклонился.

– Великодушная царица! Должен ли я понимать твои слова так… что ты предлагаешь мне свое гостеприимство на эту зиму?

В глазах Артемисии зажглись огоньки… Но потом она равнодушно пожала плечами.

– Это обошлось бы мне дешевле.

Значит, ей хотелось задержать меня, – чтобы оценить, что я за человек и какую могу принести пользу! А следующей весной Ксеркс отправится в новый поход против греков: и Артемисия, конечно, опять будет его сопровождать!

Царица снова опустилась в кресло, расправив складки золотого пеплоса; я увидел, как вспыхнули самоцветы на ее сандалиях. А потом она неожиданно произнесла:

– Я рада, что ты внял голосу разума. Было бы жаль, если бы пострадали твои дети… особенно эта крошка, которая носит мое имя. Ведь ты думал обо мне, когда назвал ее Артемисией?

Я едва сдержал улыбку. Даже такие умные женщины падки на лесть!

– Да, госпожа, – сказал я: умолчав о том, что имя для дочери выбрала моя жена. – Я наслышан о твоих выдающихся качествах.

Артемисия открыто улыбнулась.

– Слухи обычно преувеличивают. Но мне также известно, что тебя превозносят как певца и музыканта. И кифара у тебя всегда с собой, не правда ли?

Я покраснел.

– Да, царица.

Она оживилась и хлопнула в ладоши, подзывая мальчика-слугу.

– Покажи мне свое искусство. Таких ценителей, как я, ты среди персов не найдешь.

Когда принесли мой инструмент, я, – как и тогда, когда выступал для Аместриды, – постарался забыть, кого вижу перед собой, и полностью вверить себя Аполлону. Я многое перенял у разных народов, с которыми сводила меня судьба: и я старался выразить чувство прекрасного, радость и боль любви, как это понимали в Элладе, в Персии, в Вавилоне… Только чувства воинов, боюсь, я все еще понимал недостаточно, и мне никогда не удавались боевые пеаны.

Когда я смолк, то увидел в глазах Артемисии слезы.

– Молва о тебе правдива… – произнесла она. – Будет жаль, если такой голос умолкнет слишком рано.

Несколько мгновений мы молчали. Потом Артемисия сделала мне знак удалиться.

– Ступай отдохни. Я позову тебя позже.

Я поклонился и ушел – оставив правительницу Карии во власти дум, от которых зависела моя судьба.

Артемисия позвала меня на другой день, с утра, и объявила свое царское решение: она позволяла мне с моей семьей остаться в Галикарнасе до весны. Это выглядело как благодеяние – и таковым, конечно же, являлось. Вместе с тем, мы оба понимали, что я такой же пленник, как гость. Однако мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться воле царицы с благодарностью.

Вдобавок, это позволяло мне выиграть время. За три зимних месяца могло произойти многое!

Я спросил тогда – полушутя, но желая испытать ее:

– Ты не боишься, госпожа, что Аместрида узнает, кого ты приютила при дворе? Вдруг она сочтет, будто царица Карии переманила меня к себе на службу?

Артемисия рассмеялась. Она и вправду была не прочь поспорить с великой царицей Персиды в своем влиянии на Ксеркса – и, пожалуй, могла выиграть эту битву!

– Я это улажу, Питфей Гефестион. Можешь спать спокойно.

Итак, я со всей моей семьей остался при дворе Артемисии, остался не у дел, – и с каждым днем мой долг перед хозяйкой возрастал. Но я не заговаривал о плате, понимая, что это прозвучит нелепо и только рассмешит царицу, если не оскорбит. Многие придворные жили за счет казны, нисколько не стесняясь этого; меня же отчасти извиняло положение гостя.

На некоторое время Артемисия словно бы забыла обо мне – царские обязанности почти не оставляли ей досуга. Я же отдыхал, приводя в порядок мои заметки; посвящал много часов жене, детям, музыке. Несколько раз к нам заходил Фарнак – поговорить и проведать Поликсену с малюткой Артемисией. Мне показалось, что отношения его с Поликсеной стали иными: они снова сблизились, но теперь уже – как брат и сестра, которые могут друг другу довериться, но не испытывают плотского влечения. Такая перемена не могла меня не радовать, хотя я не мог сказать, какова настоящая причина – и надолго ли это.