Чтение онлайн

— Непьющий человек, вроде меня, никуда не годится, — развязно сказал Степан, собравшись с духом. — Он несмелый, даже девушку обнять боится...

— Ну, это еще как девушка разрешит себя обнимать! — задорно сказала Устинья и засмеялась тихонько. — Разве девушку обязательно обнимать?

— А как же! — храбро сказал Степан.

— Ну уж нет! А ты, верно, к тому же и женатый?

— Знамо, женатый, — сказал Степан, вспоминая Анюсю. — Да разве не одно и то же, кто обнимает тебя?

— Э, как бы не так — одно! — воскликнула она. — Очень мне надо, буду я обниматься с женатым! — И тут же повернулась, колыхнув длинной широкой юбкой, и ушла.

Степан проснулся от запаха табачного дыма. Дмитриев расхаживал по избе и курил трубку. Он заметил, что Степан проснулся, и сказал:

— Я уже ходил смотреть новую церковь. О, господи, что за храмы пошли! Казармы какие-то!.. — Он попыхал трубочкой. — А нам, брат Степан, столько работы, что до покрова не провернуть. Напиши-ко письмо хозяину, пусть еще мастера присылает.

— Сам скоро приедет,— сказал Степан.— Чего поделаем, а там видно будет.

— Ну, как знаешь, а я ломить не собираюсь на твоего хозяина.

Степан оделся и, взяв полотенце, вышел в кухню. Здесь оказалась и Устинья. Ее пухлые губы растянулись в широкую улыбку.

— Где у вас умываются? — спросил Степан.

Она зачерпнула большим железным ковшом из ведра и сказала:

— Мы летом умываемся на дворе, пойдем, я тебе солью.

Степан подставлял ладони под щедрую струю воды из ковша, плескал себе в лицо, а глазом косил на Устиньину грудь. Верхняя пуговица на кофточке отстегнулась, виден край белого лифчика, а кожа золотится от веснушек. Степан нагнулся.

— Выливай весь ковш на шею!

— Я могу вылить и все ведро! — сказала Устинья, засмеявшись.

На другой день Степан и Дмитрий принялись за работу. В дом они приходили лишь есть да спать. Устинью он видел лишь во время обедов и ужинов. Завтракали они рано, она в это время еще спала, а кормила их кухарка. Но в обед и вечером хозяйничала Устинья.

От зорких глаз Дмитриева не укрылось ни оживление девушки, ни Степаново волнение. Однажды он сказал:

— Хороша девка! Испанский апельсин, а не девка!..

Степан вспыхнул и отвернулся.

— Знаешь что? — продолжал Дмитриев, набивая трубочку. — Сегодня Устинья по секрету спросила меня, женат ты или нет.

— Что же ты ей ответил? — отозвался Степан.

— Сказал, как есть. Или надо было соврать?

Степан, улыбаясь, промолчал.

— Вот ты говоришь — испанский апельсин. Что это такое? — спросил Степан.

Дмитриев засмеялся.

— Эх, Степан, Степан, ничего ты не знаешь. Тебе, братец, надобно учиться по всем статьям, а не жениться. Свяжешься с бабой, учиться не станешь, пропадешь. Из тебя, смотрю, вышел бы настоящий художник. Ей-богу, вышел бы! — Он немного помолчал и добавил: — Вот из меня ничего не вышло. Я — пропащий человек.

— А ты что, тоже женился?

— Было и это, — ответил Дмитриев, махнув рукой.

— Но ведь без женщины тоже не проживешь?

— Это точно, без нее, чертовки, не проживешь, особенно когда молод. Но я говорю о другом. Истинному художнику надо быть свободным от всего, а знать и любить только свое дело — искусство. И водку не пей! Этот зеленый змий похлеще бабы может тебя доконать. Голова художника должна быть всегда светлой... Постарайся попасть в Москву и поступить учиться. В Москве, братец, живут все большие художники. Москва — она всем голова. А здесь провинция, болото. Увязнешь — не вылезешь... Богомазы ничего тебе не могут дать, кроме как научат водку пить. И Ковалинекий, кроме своей дочери, ничего не даст. Ты поучился у него, чему мог, и ладно, и надо дальше двигать. А эти убогие казармы и без тебя размалюют.

Он замолчал, выбил о доску трубку и тяжело поднялся на ноги, — надо было снова приниматься за работу.

— А испанский апельсин — это плод такой, растет в теплых краях, кожура у него золотисто-желтая. Точно такая, как у Устиньи веснушки, — добавил Дмитриев, лукаво подмигнув.

После таких разговоров с Дмитриевым о Москве, о настоящей учебе Степан по вечерам долго не мог уснуть. Его мнение о себе как уже о настоящем мастере, которому не нужна учеба, рассыпалось в прах от одного замечания Дмитриева. Вспоминался и Яшка, его рассказ о художественной школе, где рисуют «глиняные кувшины, восковые руки да носы». Видать, не зря все это рисуют.

Но не давала покоя и Устинья, этот «испанский апельсин». К тому же ее иногда по вечерам не бывало дома. Где она? С кем? — мучился Степан ревнивыми догадками.

Как-то поздно, когда уже пропели петухи, он встал и пошел в кухню попить. Тут на крыльце послышались осторожные шаги, скрипнула дверь, и в кухню тихонько вошла Устинья.

Степан опустил ковшик в ведро, ковшик стукнул. Устинья испуганно ойкнула.

— Кто здесь?!

— Свои, не бойся, — проворчал Степан.

Она засмеялась тихонько.

— А я и не боюсь! Вот еще — бояться тебя!..

— Где ты была?

— Где была, там нет. А тебе что?

— Да я бы тоже сходил на гулянку, да вот ты не берешь меня.

— Правда, пошел бы?!

— Отчего не пойти?

— Завтра возьму, если хочешь. Познакомишься с нашими майданскими девушками. Парни, может, намнут тебе бока.

— За что намнут?

— Чтобы не отбил у них девушек.

— Если и отобью, то только одну — тебя, — сказал Степан и, протянув руки, пошел к Устинье.

Она попятилась, пожалась спиной к двери.

— Не надо, — прошептала она. — Отец услышит, задаст нам обоим... — И, тихонько смеясь, закрыла за собой дверь.

Утром рано, умываясь, Степан заметил, как вышел отец Севастьян из амбара, где спал. «Обманула меня, чертовка!.. — И радостно подумалось Степану: — Ну, теперь не обманешь!..»

Днем Устинья пришла в церковь и взобралась на леса к Степану. Он расписывал свод. Сюжет был известный, который Степан уже писал — воскрешение Иисусом одной молодой девушки, дочери большого вельможи.

— Хочешь, напишу тебя вместо этой девушки? — сказал Степан, показывая на роспись.

— Больно мне надо, нарисуешь меня умершей!

На лесах они были одни. Дмитриев работал внизу.

— Как прохладно здесь, — проговорила Устинья, поеживаясь.

Одета она была в легкое платье, поверх рыжих волос повязан белый платок, который еще больше оттенял веснушки на ее лице. Она опустилась на колени, чтобы лучше видеть, как Степан рисует.

Внизу вдруг загремел бас отца Севастьяна: