Чтение онлайн

– Хм, ай-яй-яй!
– изумлялся Кара-Мерген жестокости опыта.

– Прошло семь лет, - рассказывал Федор Борисович, - и за это время дети ни разу не слышали человеческого голоса. Наступил срок открыть двери. В сопровождении мудрецов, когда-то поспоривших с ним, падишах Акбар вошел в покои, открыв их своим единственным ключом. Когда вошли, то услышали вместо человеческой речи дикие вопли, крики, вой, мяуканье. Никто из детей не произнес ни одного слова. Они не знали человеческой речи. И тогда падишах Акбар прогнал со двора хвастливых и неумных мудрецов...

– Смотри-ка, - сказал Кара-Мерген, выслушав легенду, - а я думал, что племянник Ибрая калякать может. Но, наверно, у него память все-таки есть, раз он сюда ходил своего мертвого отца проведать?

– Верно, - подтвердил Федор Борисович, - какие-то остатки этой памяти сохранились. Но на самом деле все гораздо сложнее. Вот поэтому-то я и не хочу пока предавать земле прах Урумгая.

– О аллах!
– воскликнул Кара-Мерген.

Этот разговор навел на размышление и Скочинского с Диной.

– Удивительно все-таки, - сказал Скочинский, - ведь одичавший человек, этот самый Homo ferus, все фактически оставляет при себе: человеческий мозг, задатки, память, способность усваивать речь, а вот развить их людям не удается.

– Частично удается, - ответил Федор Борисович.
– Но только частично. Многие примеры нас убеждают в этом. Дело в том, что бывает упущен критический момент, когда дети еще способны преодолеть "психический барьер", который отделяет в них инстинктивные задатки от сознания. И преодолеть его можно только в определенном возрасте, примерно до четырех лет. Дальше этот барьер, очевидно, становится все более неприступным, и зачатки сознания, не сумев преодолеть его, постепенно глохнут. Разбудить их уже почти невозможно. Вот вы, Дина, с какого времени помните свое детство?

– Я? Я как-то не задумывалась, - ответила Дина.

– А вы попытайтесь вспомнить. У каждого из нас есть свои вехи, оставленные по дороге жизни. Ну-ка, напрягите память! Обязательно что-нибудь вспомнится из детства.

Дина наморщила лоб, потом потерла переносицу, изобразив на лице комическое выражение.

– Что-то такое блеклое вспоминается, когда в корыто с кипятком я сунула руку. Помню, что было очень больно, и эту боль успокаивали мне постным маслом со взбитыми желтками.

– Вот-вот, это и есть одна из памятных вех, - заулыбался Федор Борисович.
– Сколько же вам было?

– Да... около четырех. Так и няня вспоминала.

– А еще раньше что-нибудь было, помните?

– Нет. Как будто меня раньше и не существовало.

– Совершенно верно. Декарт был прав: "Мыслю, значит, существую". Вы, конечно, и в два и в три года уже мыслили, но ваши мысли в то время подталкивались инстинктами, подражанием. Ваше сознание только-только начинало развиваться. Его не было раньше. А вот инстинкт сознания уже существовал. Именно он-то и заставил вас сунуть ручонку в корыто с кипятком, а зачатки сознания, уже проявляющие себя, зафиксировали этот факт. Он остался в памяти. То же самое происходит и у зверей, у животных, конечно, высокоорганизованных. Поэтому все, что с ними случалось, они помнят и уже никогда не повторяют ошибок. Иначе это было бы для них гибельно. Вот это и есть приспособление к условиям той среды, в которой находится живой организм.

– М-да, все довольно интересно устроено, - засмеялся Скочинский.
– Но у меня вот какой вопрос... Если многое человеку передается по наследству, в чем, как я знаю, убежден наш Федор Борисович, то не передаются ли по наследству и жизненные вехи наших предков?

– Именно передаются, но только в форме инстинктов, - убежденно ответил Федор Борисович.
– Об этом говорит и Павлов, а еще раньше сказал Дарвин. То, что, скажем, присуще взрослой обезьяне, уже присуще и ее детенышу, например жесты, звуковые сигналы. Конечно, это в какой-то степени тоже формируется и развивается в процессе взаимоотношения с другими особями, но не настолько, чтобы очень уж усложниться.

– Даже если изолировать этого детеныша, как Акбар изолировал детей? спросила Дина.

– Да. Самое элементарное все равно останется, - ответил Федор Борисович.
– Дело в том, что у животного, как я полагаю, в отличие от человека слишком высок этот "психический барьер". Зачатки сознания, которые тоже в нем, бесспорно, заложены, как и в человеке, не могут преодолеть его. Даже если животному станет помогать человек, как он помогает своему ребенку. Поэтому животному никогда не дано стать по-настоящему мыслящим существом. Отсюда другой вывод: если ребенку вовремя не помочь перешагнуть его психический барьер, он останется животным. И, наконец, еще вывод: как ни парадоксально, но психика, или этот самый барьер, закладывается до рождения и с годами становится все устойчивей. Вот почему никогда почти не удается воспитанного зверями человека сделать человеком в полном смысле. Все это представляет огромное для науки значение. Несмотря на открытия Дарвина, Павлова, Мечникова и других ученых, мы еще очень слабо представляем себе, как и насколько мы тесно связаны с самой природой, которая нас породила, и как и насколько с обществом, которое нас подняло до уровня нашей цивилизации. Возможно, наш Хуги поможет нам полнее понять прошлое человечества, а заодно и подскажет, как вести себя человеку в будущем...

12

У Хуги был свой мир, свои радости и свои заботы. Его сознание не было отягощено проблемами, которые мучительно пытались разрешить люди, жаждущие с ним встретиться. Однако он их увидел первым. Увидел потому, что не он, а они пришли в его мир, нарушив спокойствие и прибавив ему новых забот. Правда, своим появлением они спасли его от осады волков, но он бежал от избавителей, потому что страх перед ними был выше страха перед зверем...

Хуги бродил с Полосатым Когтем, которого он наконец разыскал в яблоневом поясе, неподалеку от той пещеры, куда его когда-то принесла Розовая Медведица. Они лазили по деревьям и обрывали зеленоватые дички. Вот тут-то, сидя на дереве, Хуги и заметил вереницу двуногих существ, медленно бредущих по звериной тропе в гору. Они были обременены поклажей и оттого казались горбатыми и более страшными, чем при первой встрече.

Хуги тихонько хрюкнул и уставился на людей, соображая, как поступить: то ли бежать, то ли спрятаться и продолжать наблюдение. Любопытство оказалось сильнее. Зато Полосатый Коготь повел себя иначе. Он заворчал недовольно и стал пятиться с дерева. Ему явно не хотелось иметь дело с этими существами. Жуя на ходу яблоки, напиханные в рот, и роняя зеленую слюну, он поковылял на тропу, которая вела дальше в горы. Но пройдя немного, остановился, поджидая питомца. Он стоял, широко расставив передние лапы, огромный и мохнатый, из стороны в сторону, как маятником, размахивая лобастой башкой. Это был красноречивый жест. Полосатый Коготь терпеливо ожидал, когда Хуги слезет с дерева и пойдет за ним. Но Хуги не пошел. Он спустился вниз, залез в березовую поросль, что росла на краю обрыва над самой пещерой, и затаился. Полосатый Коготь хорошо понимал, что его питомец давно имеет право на самостоятельность и поэтому волен поступать так, как захочет. И медведь, покачавшись из стороны в сторону, смахнул с морды яблочную слюну, поворчал для порядка и полез вверх, поближе к еловым лесам.

Двуногие существа, помогая друг другу, наконец выбрались на ровную площадку, на которой когда-то схватилась с волками Розовая Медведица. Здесь радовали глаз разнообразием яблоньки, желтели созревающие плоды кислицы в темно-зеленых, плотных и колючих зарослях, росла боярка вперемежку с кустами клена. Здесь было много солнца и много тени, неподалеку звенел водопадом горный ключ. Когда двуногие существа увидели его, они почему-то стали хлопать в ладоши, издавать какие-то возгласы и журчащие звуки. Потом сняли со спин горбы и все разом побежали к водопаду. Хуги видел, как они черпали пригоршнями воду и плескали себе в лицо и друг в друга. У них были такие же передние ноги, подвижные, гибкие, с длинными пальцами, как у него, которыми они не опирались о землю, а ходили, подобно ему, только на задних. И вообще были очень похожи на него, если бы не их разноцветные мягкие шкуры, составленные из отдельных частей и не имеющие на себе волос. Двое, что были повыше, носили за плечами черные палки, и от них пахло тем же запахом, каким пахла длинная палка третьего. Этот третий был уже хорошо знаком Хуги. Острая, мгновенно запечатлевающая в себе образы память не могла обмануть: да, это был тот самый, громом убивший пестуна. А вот четвертый... Четвертый был совсем не похож на остальных. У него и голос был мелодичней, и лицо розовое, да и весь-то он выглядел как-то привлекательнее и милее. Особенно бросались в глаза длинные светлые волосы, заплетенные в косу, и Хуги инстинктивно опознал в нем самку.

Впрочем, от них всех веяло сейчас таким миролюбием, уверенностью в себе и в то же время такой беспечностью, а может быть, неумением видеть и слышать то, что было доступно ему, что Хуги по-своему удивился: да они же вовсе не внушают опасности. Однако звериная осторожность взяла верх, и мальчик подавил в себе слепую симпатию к этим существам. Особенно сделалось неприятно, когда одно из существ с продолговатым лицом вдруг обнаружило в скале пещеру, его родную пещеру, в которой он нередко скрывался от грозы или снежного бурана, внезапно наскакивающего со стороны белых гор даже в летнюю пору. Здесь, в пещере, он всегда находил тепло, уют и безопасность. Но чаще всего сюда приходила Розовая Медведица со своими медвежатами, и, если случалось им встретиться, они даже спали все вместе.