Чтение онлайн

Меня бы удивило, если бы Руперт сложил оружие, — это было не в его характере; но никто не поверил бы, что и Фредди забудет, как его унизили. Я не сомневался: что-то должно произойти.

Впрочем, лично я не очень был этим занят, все мои мысли были поглощены судебным процессом Пепи. Я пытался доказать ей, что самое благоразумное в ее положении— признать себя виновной. Тогда она могла бы избежать тюрьмы. Я уговаривал ее не валять дурака, потому что сидеть в тюрьме — не лучший способ защищать свои убеждения. Однако с Пепи творилось что-то непонятное. Она была очень ласкова и со мной не спорила, но в то же время не желала уступать, а когда я говорил, что необходимо признать себя виновной, только зло издевалась в ответ. Разве я что-нибудь понимаю? Я чуть было не сделал ей предложения, но вовремя догадался, что она и над этим посмеется, и промолчал. Я видел, что она решила сесть в тюрьму.

И вот Скотти, Кэти, Руперт и я снова препирались с Пепи, прохаживаясь с нею по коридорам недавно отремонтированного здания суда. Спорил с ней и Парк, размахивая у нее перед носом белой папкой с красными ленточками.

— Побойтесь бога, Пепи, — отчаивался Парк, в голосе его звучало профессиональное рвение. — Вы уже были осуждены условно, и если вздумаете оспаривать обвинение, вас все равно признают виновной, независимо от того, кто будет судьей; вы получите в лучшем случае шесть месяцев тюрьмы, а в худшем — три года. Таков закон.

— Но ведь я полицейского не ударила, — упрямо твердила Пепи, — зачем же я буду признавать себя виновной?

В Скотти проснулся здравый смысл деревенского жителя.

— Не болтай чепуху, — отчитывал он дочь. — Сесть в тюрьму — не самый лучший способ отстаивать свои взгляды. Ты уже сделала все, что могла. Брось дурить.

Пепи не хотелось спорить с отцом.

— Все равно, — пожимая плечами, сказала она надменно, — я не стану врать для их удовольствия.

Руперт наблюдал за ними молча. Я знал, что в душе он согласен с Пепи, потому что она ведет себя честно и не желает идти на уступки, чем бы это ей ни грозило. Наверно, Руперт лучше понимал Пепи, чем мы все, — он один не пытался ее переубедить.

Так или иначе, мы ничего не добились. Пепи отказалась признать себя виновной.

Но, прежде чем мы перешли в зал суда, Парк, отозвав Руперта в сторону, сообщил ему, что адмирал Лилл прикомандировал к прокурору своего человека.

— Я его знаю, — сказал Парк, — он работает у Глэдмена и, по-видимому, будет наблюдать за ходом процесса.

— А что они могут тут сделать? — изумился Руперт.

— Могут вас дискредитировать, если вызовут вас как свидетеля. Пожалуй, я не стану рисковать, лучше нам обойтись без вас.

— Ну, а что будет с Пепи?

— Если они начнут порочить вас, для нее это будет еще хуже, — ответил Парк. — Ну как, Пепи согласится признать себя виновной?

Но Пепи осталась непреклонной.

Процесс был будничным и недолгим — ведь англичане не выносят никакой помпы. И тем не менее в суде царила какая-то особая атмосфера. Если на передних скамьях палаты общин обе стороны кладут ноги на стол, чтобы придать заседанию как можно менее казенный характер, — черные мантии и парики судей достигают обратного эффекта: они выключают суд из обыденной жизни, придавая ему какую-то отрешенность. Присяжные оказались добросовестными людьми ограниченных взглядов, робевшими от возложенной на них ответственности. Пепи сидела на высокой, просторной скамье подсудимых, между двумя полицейскими.

Прокурор зачитал обвинение: подсудимой инкриминировалось нарушение порядка и применение насилия против полицейского, выразившееся в том, что обвиняемая ударила его по голове плакатом с надписью: «Убирайтесь домой, нацистские генералы!» Признает ли обвиняемая себя виновной?

— Не признаю, — произнесла Пепи и добавила: — Они сами знают, что врут.

Судья вскинул на нее глаза и что-то записал, а Кэти шепнула Скотти:

— Девчонка! Зачем эта дура себя так ведет?

Кто-то монотонно огласил сведения о возрасте, происхождении и общественном положении Пегги, а ее защитник пробормотал что-то невнятное. Вызвали полицейского, сперва он дал показания, потом его допросили, после чего защитник заявил, что свидетель, очевидно, спутал Пепи с кем-то другим. Перегруженная работой полиция легко может впасть в ошибку, а в разгар бурной демонстрации тем более.

Я рассеянно следил за этой комедией и никак не мог сообразить, в какую сторону клонятся весы правосудия. Я удивился, когда за Рупертом пришел посыльный: нас просил зайти Парк. Он сказал, что все-таки решил вызвать Руперта, но не как очевидца демонстрации, а для показаний о личности Пепи.

— Прокурор согласился не допрашивать вас, если вы будете говорить лишь о нравственных качествах Пепи и не коснетесь того, что произошло во время демонстрации, — объяснил Парк.

Я вернулся на галерею для публики, а Руперт появился в зале суда и принес присягу. Защитник объявил, что знаменитый Руперт Ройс, награжденный орденом за участие в войне, герой славного ледового похода и член семьи известных судовладельцев, согласился дать показания о личности подсудимой.

— Мистер Ройс, — продолжал защитник, — давно ли вы знаете подсудимую? Насколько мне известно, она приходится вам родственницей?

— Знаю со дня ее рождения, а близко познакомился в последние полгода.

— Но все вы, Ройсы, живете дружной семьей, правда?

— Пожалуй…

— Вы согласны со взглядами мисс Кэмпбелл на атомную бомбу и тому подобное?

— Нет. Я против одностороннего разоружения…

— Что вы скажете о характере мисс Пепи Ройс-Кэмпбелл? Можно ли назвать ее вспыльчивой? Несдержанной? Лживой?

— Нет. Она человек прямой.

— Вы считаете ее честной и правдивой?

— Безусловно.

— Может быть, она легко поддается дурным влияниям?

— Нет. Для этого она слишком умна… — начал Руперт.

— Вы сами, случайно, не пацифист? — прервал его защитник.

— Безусловно нет.

— Это все, мистер Ройс. Вы свободны.

Потом допросили Пепи; она заявила, что полиция сразу выбрала ее своей жертвой, ее схватили, не дав ей никакой возможности прибегнуть к насилию, если б она даже и хотела. Они не имеют права арестовывать за участие в демонстрации!

Пепи признали виновной, и судья, продолжая делать какие-то пометки в блокноте, приговорил ее к шести месяцам тюрьмы и штрафу в пятьдесят фунтов.

Я больше не видел Пепи. Только родителям разрешили свидание с ней в подвале суда. Мы с Рупертом ждали их наверху.

Вот когда я понял, что напрасно тянул так долго. Надо было рискнуть и сделать Пепи предложение. А теперь она недоступна, она попала за решетку, никому ничего не доказав и не получив удовлетворения сама. Во имя чего? Ей даже не дали объяснить, почему она не желает признавать себя виновной. Пепи увели, и я не мог отделаться от ощущения, что меня ограбили, а у Пепи отняли ее убеждения и она зря пошла в тюрьму.

Да и Руперт, которого заставили молчать, был глубоко уязвлен в своем чувстве мужского и человеческого достоинства.

Фредди боялся, что наш разговор подслушают, поэтому мы сели перекусить в углу конференц-зала, где обычно пили кофе. Он сказал Руперту, что нашел и для него и для себя выход и хорошо все продумал. Теперь-де мы проучим этих ублюдков!

— Если это опять какие-то сомнительные махинации, я и слушать не стану, — заявил Руперт. — Мне надоело. Либо честная игра, Фредди, либо я — пасс.