Чтение онлайн

— Не прикасайтесь ко мне!

— Хорошо, хорошо, — примирительно поднял ладони Вронский. — Вы не ушиблись?

От смеха, сдерживаемого с большим трудом, у него дрожал подбородок и раздувались ноздри.

Анастасия снова бросила на него строгий взгляд, правда, уже без голубых лезвий, отряхнула последнюю крошку талого снега, прилипшего к шубке и, гордо вскинув голову, пошла по мостовой. Вронский, кивнув кучеру, чтобы тот следовал за ним, пошел за Настей.

— Простите меня, Анастасия Павловна, — поравнявшись, тихо произнес он.

— Вы… вы. — Она вскинула на него рассерженные глаза, но не увидела во взгляде Вронского ни прежней уверенности, ни теплой и обволакивающей обворожительности. Константин Львович смотрел просто, и в его взоре сквозили удивление, уважение и даже некоторая благодарность. Черт возьми, как этот человек умеет быть приятным!

— Простите меня, Анастасия Павловна, — повторил тихо Вронский. — Я больше так не буду… с вами.

— Да вы словно дитя малое: «больше так не буду». Смешно даже…

— Ей-богу, не буду. Вы ведь мне, действительно, очень нравитесь. Вот я и подумал, почему бы мне с вами не закрутить интрижку. Или ни к чему не обязывающий романчик: я вам подарки и все такое, а вы мне свое благорасположение, так сказать. Как это делают многие. Но вы оказались… другой, — добавил он задумчиво. — И… спасибо вам за это.

Какое-то время они шли молча.

— Вы… больше не делайте так, — наконец, произнесла она примирительно. — Ладно?

— Клянусь, — повеселел Вронский, — значит, вы простили меня?

— Вы же объяснились. Честно и искренне. Чего же на вас дуться-то? — посмотрев на него, сказала Настя.

— Вы удивительная девушка, — произнес с нескрываемым восхищением Вронский.

— Опять? — нахмурила бровки Анастасия.

— Нет, правда, — поторопился успокоить ее Константин Львович, — я вам это сказал без всякого заднего умысла. Порою мне кажется, что в вас. — Он на какое-то время замолчал, подыскивая слова, что ранее за ним не замечалось, ибо у него на всякие случаи всегда были заготовлены целые фразы. — В вас сидит какой-то бесенок, колючий и ершистый, а по сути — милый и добрый. И это крайне притягивает.

— Кого-то, возможно, и притягивает, — сказала задумчиво Настя, — а кого-то, наоборот, отталкивает, — с печалинкой добавила она.

Так они и шли: Анастасия, а чуть поодаль от нее — Константин Львович, за ними, сбоку, четверка лошадей, впряженная в карету с родовыми гербами на дверцах.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Настя, когда они дошли до парадного подъезда ее дома. — Спасибо, что проводили.

— Еще раз прошу извинить меня за мою… бестактность, — серьезно произнес Вронский.

— Я на вас не сержусь, — так же серьезно ответила Настя. — Я даже отчасти благодарна вам.

— За что? — удивился Константин Львович.

— За внимание, проявленное ко мне. Своеобразное, конечно, — она усмехнулась, — но все же внимание.

— Вам не хватает внимания?

Настя молча опустила голову.

— Помилуйте, Анастасия Павловна, вам ли говорить об этом? Стоит только вам свистнуть, простите, и у ваших ног тотчас окажется с десяток поклонников, готовых исполнить любое ваше желание.

— Я не про то говорю. Не про такое внимание.

— А про какое вы говорите внима…

Вронский не закончил фразу и на мгновение застыл.

— Боже мой! — воскликнул он. — Как же я сразу-то не догадался! Ведь вы же влюблены! Так?

Настя еще ниже опустила голову.

— Ну конечно же, влюблены. А я-то, пень безмозглый, навязывался вам со своей… Простите, меня, Анастасия Павловна, ради Бога, простите.

— Да я вас давно уже простила, — посмотрела на него Настя, с удивлением замечая, что у такого ловеласа и дамского соблазнителя столь трепетное отношение к настоящему чувству. Верно, было в его жизни нечто такое… Впрочем, в жизни каждого человека, очевидно, было или есть нечто такое, что не дает ему пренебрежительно отзываться о любви. Ведь это и высшее наслаждение, и подчас незабываемая боль — любить…

— Мне пора, — тихо произнесла Настя. — Прощайте. И… спасибо вам.

Она потянулась на носочках и поцеловала Вронского в щеку. Затем резко повернулась и вошла в парадную.

Вот те раз! Константин Львович растерянно и запоздало произнес «прощайте», когда парадные двери уже закрылись за Настей. Потом он снял перчатку и осторожно потрогал место поцелуя. Оно горело на его щеке, словно печать, скрепившая некий договор между ним и Настей, а может, и со всем миром. Договор: быть человеком…

Размеренным и твердым шагом Александра Федоровна подошла к гримерной и громко постучала.

— Анастасия Павловна не открывают-с, — прожужжал театральный служка у нее над ухом, но Каховская не обратила на говорившего никакого внимания.

— Заперлась, — печально произнес высокий худой студиец, переминающийся с ноги на ногу возле гримерной с корзиной цветов.

— Оне не в духе, — снова встрял служка, в обязанности коего входило блюдение порядка за кулисами. — Ихний прежний воздыхатель с невестой на спектаклю пришли…

Александра Федоровна сжала кулачок и что есть силы стукнула в дверь. Настя не открыла и не отозвалась.

— Анастасия Павловна! Настя! — громко позвала Александра Федоровна из-за двери. — Это я, Каховская, открой…

Не было еще таких дверей, которые не раскрылись бы перед Александрой Федоровной. Отворились, хотя и не сразу, и эти, и перед ее глазами предстала мрачная, как грозовая туча, Анастасия.

— Проходите, — отступила она на шаг, пропуская Каховскую.

Александра Федоровна начала издалека.

— Ты ведь знаешь, Настенька, жизнь не является сплошным и нескончаемым праздником. Тот, кто вдохнул в нас жизнь, устроил так, чтобы радости в ней чередовались с бедами и горем, а иначе, если бы мы жили в радости с первого и до последнего дня, как бы мы поняли, что живем в радости? И как оценили бы это? Как бы мы узнали, что к нам пришло счастье? Ведь не с чем бы было сравнить. Кроме того, тем, кого любит, Господь ниспосылает испытания, и, если человек из них выходит с честью, Он его награждает…