Чтение онлайн

Вошли в избу. Мальчишка опередил всех, кинулся зажигать светильник.

— Керосину, Машенька, нету, при мигалке живем.

— Его и в городе нету, тетя Зина.

— А ты раздевайся, Катя. Проходи вот сюда, за перегородку, — пригласила женщина. — Тут у нас вроде горницы. — В голосе ее послышалась усмешка. — Сынка, Киря, быстренько слазь в подполье, там, за лестницей, на кадушке, свечи у меня лежат…

— Не беспокойся, тетя Зина. Видно, — попыталась остановить ее Маша.

— Ну что ты, Машенька, как можно?! Уж так я рада. Все ли у вас живы-здоровы?

Когда Кирюшка запалил толстую свечу, выкатанную из смеси воска и сала, Катя осмотрела избу. Она была разделена тесовой беленой перегородкой на две половины. В передней стояли русская печь, железная печка, стол, кровать в углу. Во второй половине избы Катя увидела круглый стол под скатертью с кружевной вышивкой, еще одну кровать, застеленную стеганым одеялом, и шкафчик из некрашеных досок. Простенок между окнами весь был завешан фотографиями в простых рамках под стеклами. По углам висели пихтовые ветки. «Чисто, уютно», — отметила про себя Катя и только теперь, при свете толстой потрескивавшей свечи, рассмотрела по-настоящему Машину тетку. Статная, полногрудая, со спокойным взглядом больших глаз, с роскошными русыми волосами, собранными в тугой узел на затылке, женщина произвела на Катю большое впечатление. Было в ней что-то истинно земное, истинно женское. Она говорила не спеша, приятным голосом, лицо ее с правильными чертами было приветливым, улыбчивым, но и серьезным в то же время. «Основательная женщина, и нет в ней и тени забитости, хотя, наверное, живется ей трудно: кругом одна», — думала Катя, неотрывным, скорее даже завороженным взглядом наблюдая за женщиной.

Зина была младшей родной сестрой Машиного отца. Замуж вышла рано, выбрав из всех женихов, сватавшихся к ней наперебой друг другу, самого бедного, но и самого желанного. Первые годы совместной жизни они провели в людях. Работали, не щадя ни сил, ни времени. Наконец удалось скопить денег на покупку коня, потом с помощью соседей собрать избу из двух развалюх, обзавестись телком, терпеливо ухаживать за ним и к исходу третьего года принести со двора молоко от собственной коровы. Это был час незабываемого торжества, не сравнимый ни с чем.

Когда среди крестьян Сибири началось движение за выход из сельских обществ на отруба, Кузьма Новоселов, муж Зины, не устоял против соблазна жить рядом с наделом, не только дневать, но и ночевать на земле. Слава богу, труд их с Зиной принес-таки свои плоды: хлеба своего хватало до нового, в хлеву появились овцы и свиньи. О богатстве Кузьма не мечтал, но ему хотелось быть ровней с другими, выбиться в «середнее сословие крестьян-мужиков». Тут, на отрубах, все было ближе для достижения такой цели, взлелеянной в думах.

Но судьба рассудила по-другому. Всего лишь неполных два года прожил Кузьма на отрубах. Грянула война. В первую же мобилизацию Кузьму призвали. А потом — кратковременное пребывание в учебном полку, маршевый батальон, фронт, бои и… безвестность. Шел уже третий год, как от Кузьмы не было ни слуху ни духу. Одному господу известно, что с ним стряслось: не то он погиб, не то попал в плен, не то, оказавшись обезображенным калекой, решил дожить свои дни где-нибудь в доме призрения, не коверкая жизни своей жены-красавицы.

Катя все это узнала от Маши, из ее короткого рассказа еще там, на постоялом дворе в Михайловке, когда та решила, что местом их ночевки будет изба тетки на выселке.

Теперь, оказавшись в этой избе, она почувствовала неудержимое желание расспросить Зину обо всем, как можно больше узнать о ней, составить полное представление об этом затерянном в лесах Сибири маленьком поселке. «Все-таки любопытно, как тут живут, о чем думают. Проникла ли сюда хоть маленькая искорка революционного настроения», — рассуждала про себя Катя.

Зина с помощью сынишки быстро собрала на стол, вскипятила самовар и пригласила девушек ужинать. Присматриваясь к ловким, плавным, очень рассчитанным движениям Зины, Катя про себя определяла возраст женщины. «Ей лет двадцать восемь, от силы тридцать», — думала она. Когда Зина вышла за чем-то в сени, Катя решила проверить себя, спросив Машу.

— Двадцать девять лет ей, Катюш. А Кирюшке десять. Ну, а дядя Кузьма, по-моему, на один год старше тети Зины, — ответила Маша.

Как всякая добрая, предусмотрительная хозяйка, Зина умела угостить, кое-что приберегла на такой случай. На столе было заливное из свиных ножек, соленые грибы и огурцы, жареная картошка, черная смородина в медовом соусе, свежеиспеченный хлеб, хотя и ржаной, но такой духмяный, вкусный, что аромат его перебивал даже запах укропа в огуречном рассоле. Чего не было, так это чая.

— Вместо чая пьем сушеный малиновый лист. Все-таки не голая вода, — извиняясь за скромность угощения, сказала Зина.

— Да что вы, Зина! Вон вы сколько всего выставили. В городе давно уже отвыкли так есть, — сказала Катя, все больше и больше чувствуя расположение к молодой женщине.

Ну, а дальше разговор пошел как-то сам собой, и Кате не потребовалось и вопросов-то задавать. Зина рассказывала обо всем охотно, с полной откровенностью, чувствуя, какой искренний интерес питают ко всей ее жизни городские девушки.

— Голодом пока не сидели, нет! Сказывают: в городах-то край подходит. А у нас как-никак все свое! Картошка, капуста, овощ разный, грибы вот. И брусники насобирали. А вот с чем худо — с одевой. У меня-то кое-что было, ну, обхожусь, худо-бедно. А парень-то растет. Ему штаны надо, сапоги надо, полушубок, шапку надо. А где их взять? У Кузьмы-то и у самого ничего не было, а если что и оставалось, — давным-давно перешила. А он у меня непоседа, бедовый, на нем все как на огне горит. — Зина ласково поглядела на притихшего за столом сынишку. Кирюшка потупился, покраснел, дергал себя за светлый чуб. Зина продолжала: — Зато уж и помощник он у меня! Во всем, во всем. И на полях, и во дворе, и на огороде. Без него лихо бы мне было! Порой и знаю, что мучаю его работой, непосильно десятилетнему за взрослыми тянуться, а что делать? Нас ведь все-таки трое…

И тут Катя впервые обратила внимание на печь. Там кто-то шебаршил, трогал занавеску, и она колыхалась. Зина поймала ее вопросительный взгляд, пояснила:

— Свекровь со мной живет. И не так уж сильно старая, а болеет, ухода за собой требует.

— Ну, а Кирюшка-то грамоте учится? — спросила Катя.

— Ох, и не говорите! Уж так меня это точит — слов не нахожу. Пока не учится. Школы на выселке нету, а отправить его в село — тоже мне не с руки. Надо его во что-то одеть, обуть, на квартиру к чужим людям поставить, платить за это. Да и с кормежкой не просто. Тут-то, дома, когда сыт, когда немножко и недоел — не умрет. А там-то и это надо дать, и то привезти. А самое-то главное: как я без него? Мне и дров не с кем будет напилить. И опять же знаю — необходимо парня грамоте учить, а как? Сама-то я три зимы в школу ходила, не скажу, что хорошо грамоту знаю, а все-таки все, что нужно, и сосчитаю и напишу, а при случае и другим даже помогу…

— А мне мама букварь купила, и я все буквы выучил, — робко похвастался Кирюшка и снова покраснел и потупился.

— Вот и молодец! Теперь из букв слова учись составлять, — сказала Катя и ласково погладила мальчика по его мягким волосам.

— Пробуем мы! Да времени-то у нас с ним недохватка. Иной день так он у меня намучается, что едва-едва дотянет ноги до постели и засыпает как убитый.

«Ах, как тебе не просто, как тебе трудно!» — заглянув Зине в ее широко открытые глаза, с сочувствием подумала Катя.