Чтение онлайн

Мне представили Эусапию Паладино. Она была женщиной весьма заурядной внешности, брюнеткой, ее фигура была немного ниже среднего роста. Ей было сорок три года, она была совсем не невротична, довольно полная. Она родилась 21 января 1854 года в деревне Ла-Пуй; ее мать умерла при родах; ее отец был убит восемь лет спустя, в 1862 году, разбойниками из Южной Италии. Эусапия Паладино – ее девичья фамилия. Она вышла замуж в Неаполе за торговца скромного достатка по имени Рафаэль Дельгаиз, гражданина Неаполя. Она управляет мелкими делами в магазине, неграмотна, не умеет ни читать, ни писать, понимает только немного по-французски. Я поговорил с ней и вскоре понял, что у нее нет никаких теорий, и она не обременяет себя попытками объяснить явления, которые она производит.

Салон, в котором мы собираемся проводить наши эксперименты, представляет собой прямоугольную комнату на первом этаже, размерами двадцать футов в длину и девятнадцать в ширину; в ней четыре окна, наружная входная дверь и еще одна в вестибюле.

Перед сеансом я убеждаюсь, что большие двери и окна плотно закрыты ставнями с крючками и деревянными ставнями с внутренней стороны. Дверь вестибюля просто запирается на ключ.

В углу салона, слева от большой входной двери, на стержне натянуты две занавески светлого цвета, соединяющиеся посередине и образующие таким образом небольшой шкаф. В этом шкафу стоит диван, к которому прислонена гитара; с одной стороны – стул, на котором размещены музыкальная шкатулка и колокольчик. В нише окна, которое включено в шкаф, находится пюпитр, на котором размещена тарелка с хорошо разглаженным пластом стекольной замазки, а под ней на полу – огромный поднос с большим разглаженным пластом той же самой. Мы подготовили эти пластины из замазки, потому что в анналах спиритуализма часто показывали отпечатки рук и голов, оставленные неизвестными существами, которых нам предстоит исследовать в этой работе. Большой поднос весит около девяти фунтов.

Зачем этот темный кабинет? Медиум заявляет, что это необходимо для производства явлений, «относящихся к конденсации жидкостей».

Я бы предпочел, чтобы ничего подобного не было. Но условия должны быть приняты, хотя мы должны иметь точное представление о них. За занавеской неподвижность воздушных волн находится на максимуме, свет на минимуме. Любопытно, странно, бесконечно прискорбно, что свет запрещает определенные эффекты. Несомненно, было бы не философски и не научно выступать против этого условия. Возможно, что излучения, силы, которые действуют, могут быть лучами невидимого конца спектра, я уже имел случай заметить в первой главе, что тот, кто попытается сделать фотографии без темной камеры, затуманит свою пластинку и ничего не получит. Человек, который будет отрицать существование электричества, потому что он не смог получить искру во влажной атмосфере, будет ошибаться. Тот, кто не поверит в существование звезд, потому что мы видим их только ночью, будет не очень мудр. Современный прогресс в естественной философии научил нас, что излучения, которые падают на сетчатку, представляют собой лишь мельчайшую часть всего. Тогда мы можем допустить существование сил, которые не действуют при полном свете дня. Но, принимая эти условия, главное не быть их обманщиком.

Поэтому перед сеансом я тщательно осмотрел узкий угол комнаты, перед которым была натянута занавеска, и не нашел ничего, кроме упомянутых выше предметов. Нигде в комнате не было никаких признаков скрытого механизма, никаких электрических проводов или батареек или чего-либо подобного, ни на полу, ни на стенах. Более того, абсолютная искренность г-на и г-жи Блех находится вне всяких подозрений.

Перед сеансом Эвзапию раздели и одели перед госпожой Зельмой Блех. Ничего подозрительного обнаружено не было.

Сеанс начался при полном свете, и я постоянно делал упор на получение наибольшего количества явлений, которые мы могли бы получить при полном свете дня. Только постепенно, в соответствии с мольбами «духа», свет был убавлен. Но я получил уступку, что темнота никогда не должна быть абсолютной. В последнем пределе, когда свет должен был быть полностью погашен, его заменили одним из красных фонарей, используемых фотографами.

Медиум сидит перед занавеской, повернувшись к ней спиной. Перед ней стоит стол – кухонный стол из ели, весом около пятнадцати фунтов. Я осмотрел этот стол и не нашел в нем ничего подозрительного. Его можно было передвигать в любом направлении.

Я сажусь сначала слева от Эусапии, затем справа. Я слежу за ее руками, ногами и ступнями, насколько это возможно, личным контролем. Так, например, для начала, чтобы быть уверенным, что она не поднимет стол ни руками, ни ногами, ни ступнями, я беру ее левую руку в свою левую руку, кладу правую открытую ладонь ей на колени и ставлю правую ногу на ее левую ногу. Гийом де Фонтене, стоящий напротив меня, не более склонный к тому, чтобы быть обманутым, берет под контроль ее правую руку и правую ногу.

Освещение полное: большая керосиновая лампа с широкой горелкой и светло-желтым абажуром, а также две зажженные свечи.

По истечении трех минут стол начинает двигаться, балансируя и поднимаясь то вправо, то влево. Минуту спустя он полностью поднимается от пола на высоту около девяти дюймов и остается там две секунды.

Во второй попытке я беру обе руки Эвзапии в свои. Происходит заметная левитация, почти при тех же условиях.

Мы повторяем те же опыты трижды, таким образом, что пять левитаций стола происходят в течение четверти часа, и в течение нескольких секунд четыре ноги полностью поднимаются от пола, на высоту около девяти дюймов. Во время одной из левитаций экспериментаторы вообще не касались стола, а образовывали цепь над ним и в воздухе; и Эвзапия действовала таким же образом.

Итак, кажется, что предмет можно поднять, вопреки закону тяготения, без контакта рук, которые только что на него воздействовали. (Доказательство уже приведено выше, стр. 5-8, 16.)

Круглый центральный стол, стоящий справа от меня, движется вперед без контакта к столу, всегда в полном свете, как будто он хотел бы взобраться на него, и падает. Никто не отошел в сторону и не приблизился к занавеске, и никаких объяснений этому движению дать нельзя. Медиум еще не вошел в транс и продолжает принимать участие в разговоре.

Пять ударов по столу, согласно условности, установленной медиумом, указывают на то, что неизвестная причина требует меньше света. Это всегда раздражает: я уже сказал, что я об этом думаю. Свечи задуваются, лампа выключается, но света достаточно, чтобы мы могли очень отчетливо видеть все, что происходит в салоне. Круглый стол, который я поднял и отставил в сторону, приближается к столу и несколько раз пытается на него забраться. Я опираюсь на него, чтобы удержать его, но испытываю упругое сопротивление и не могу этого сделать. Свободный край круглого стола сам по себе помещается на край прямоугольного стола, но, сдерживаемый своей треугольной ножкой, он не может достаточно очиститься, чтобы на него забраться. Поскольку я держу медиума, я убеждаюсь, что она не прилагает никаких усилий, которые были бы необходимы для этого стиля исполнения.

Занавес раздувается и приближается к моему лицу. Именно в этот момент медиум впадает в транс. Она издает вздохи и причитания и говорит теперь только в третьем лице, называя себя Джоном Кингом, психической личностью, которая утверждает, что была ее отцом в другом существовании и называет ее «моя дочь» ( mia figlia ). Это самовнушение, ничего не доказывающее относительно личности силы.

Пять новых кранов требуют еще меньше света , и лампа почти совсем прикручена, но не погашена. Глаза, привыкая к ясно-темному, еще довольно хорошо различают, что происходит.

Занавес снова раздувается, и я чувствую, что меня трогают за плечо, сквозь ткань занавеса, словно сжатым кулаком. Стул в шкафу, на котором стоят музыкальная шкатулка и колокольчик, яростно трясется, и предметы падают на пол. Медиум снова просит поменьше света , и на пианино ставится красный фотографический фонарь, свет лампы гаснет. Контроль строго соблюдается, медиум соглашается на него с величайшей покорностью.

Около минуты музыкальная шкатулка за занавеской играет прерывистые мелодии, как будто ее вращает чья-то рука.