Чтение онлайн

– Все ясно, о чем тут разговаривать?
– сказал Беляев и потянулся к сигаретам.

Отец заметил это, сказал:

– Ты же, вроде, не куришь.

– Большого умения не требуется.

Отец опять взял эту проклятую тряпку, чтобы тереть теперь шкафчик. Он выступал против идейных маньяков, а сам был маньяком чистоты.

– У тебя есть кофе?
– спросил Беляев.

– Нет. Я и так псих. Зачем мне кофе? Могу сделать чай.

– Я чай не хочу.

– Тогда выпей молока. Я утром покупал.

– Молоко не пью... Сколько ты в месяц зарабатываешь?
– вдруг спросил Беляев.

– На жизнь хватает.

– Примерно?

– По-разному, но не меньше сотни.

– Все переводами кормишься?

– Переводами. Без них я бы пропал. От шкафчика отец перешел к газовой трубе над плитой, тер он ее с повышенной энергией, так что дряблая морщинистая кожа на исхудавшем лице немного порозовела.

– Кого ты имел в виду, когда говорил о маньяках?
– спросил Беляев, хотя ответ предполагал заранее.

Отец не спешил с ответом, он драил влажной тряпкой трубу. И не стал конкретизировать ответ, а отозвался туманно:

– Всех, кто пользуется словом "должен"...

– Проповедников, нравоучителей?
– уточнил Беляев.

– Тех, кто, пользуясь словом "должен", собирает свои подати. Это самый примитивный тип людей. И самый примитивный способ заработать себе на жизнь. Ты читал когда-нибудь Новый Завет?

– Читал.

– Никогда в жизни не видал более примитивного текста! А ведь были уже Гомер, Платон... Религиозные маньяки писали. Безграмотные фанатики. Правильно говорит Ницше, что Христос - это идиот!

– Ты не боишься, что тебя Бог покарает?
– спросил в каком-то нервном испуге Беляев, слушая из уст отца собственные мысли.

– Бога нет!
– резко бросил Заратустра, отрываясь со своей тряпкой от газовой трубы и переходя к холодильнику, старенькому, пожелтевшему "Северу".

– А вдруг все-таки есть? Ну, не такой примитивный как Христос или Иегова, или Саваоф, или Яхве, что одно и то же...

– Бога маньяков нет! Есть то, о чем маньяки не знают... Жизнь! А жизнь меня не покарает. Я уже покаранный.

Беляев пожал плечами, явно не удовлетворившись ответом.

– Значит, для себя ты не уяснил этого вопроса, - сказал он.

Отец на мгновение прервал мойку холодильника, как-то подозрительно хихикнул и сказал:

– Бог - это я! Ты понял. Я и караю, я и жизнь даю. Например, тебе дал жизнь!

– Но и тебе кто-то дал жизнь.

– Мои родители...

– А у Бога нет родителей.

– Есть! В том-то и дело, что есть. Его родители - маньяки! Все эти Моисеи-евреи!

– Но Будду придумали не евреи.

– Евреи - это не нация, это маньяки!
– сказал Заратустра.

– Ты хочешь сказать, что у китайцев и японцев есть свои евреи?

– Я хочу сказать, что у них есть маньяки.

– Нет, ты выражайся точнее, - настаивал Беляев.
– Либо у китайцев и японцев есть евреи, либо их нет.

– Евреи есть в каждом народе!
– вдруг сделал всемирно-историческое открытие отец.

– И у нас, у русских?

– А чем русские лучше других? В семье не без еврея! Не в смысле еврея как еврея, а в смысле русского как еврея. Смысл - все погибнут, но мы останемся. Как иеговисты, почитающие Бога-Отца, своего Саваофа-Яхве-Иегову, не верят ни в Бога, ни в черта, ни в бессмертие души, предрекают уничтожение всего человечества в битве Христа с Сатаной, кроме самих себя. А я не верю ни в концы, ни в начала, ни в народы, ни в царства... Я верю в жизнь с пояснением - эгоизм.

– А в эбеновое дерево ты веришь?

– Это черное дерево, что ли?

– Черное.

– В черное дерево верю. Оно живое.

– В оперу Вагнера "Гибель Богов" веришь?

– Только в увертюру, - сказал отец, принимаясь драить тряпкой стену кухни, крашеную в бежевый цвет.

– Почему же ты не веришь, что мы с тобой будем хорошо жить в одной большой квартире?
– спросил Беляев.

– Потому что я эгоист, - сказал в ответ Заратустра.

– Я тоже эгоист и даже, может быть, больше, чем ты.

– Нет, такого эгоиста, как я, надо еще поискать!

– Не думаю, что я...

– А я думаю. Ты еще не совершенный эгоист. Тебе нужно еще поучиться, пожить. У тебя жена, трое детей! Какой же ты эгоист? Так, заменитель. Не кожа, а дерматин!

– Ну, а я у тебя есть. Значит, и ты не эгоист.

– Ты у меня есть чисто умозрительно. Я тебя год не видел, три не видел, пять не видел, а детского тебя совсем не видел!

Это он хорошо сказал, "детского", Беляеву очень понравилось это выражение.

– Зато взрослого меня зришь.

– Не очень-то приятное зрелище, - вдруг сказал отец.

– Почему?

– Потому что ты - себе на уме. Неужели я этого не чувствую. Знаю, чувствую и понимаю, что ты себе на уме.

– То есть - эгоист?

– Нет. Эгоист - это святое. Не трогай. Ты - коммунист!

– Я - коммунист?
– воскликнул удивленный Беляев.
– Никогда я не был коммунистом. Да, я член партии, член парткома института, но я не коммунист.

– Да я не о том, что ты там член парткома. Кто об этом говорит. Что делать, если такие правила у этих волчар. Правильно вступил. Жми-дави! Будь хоть секретарем райкома. Но не будь ты коммунистом. Это же маниакальная идея. Раскрашенный словесный маниакализм. Вывернутый идиотизм от маньяков Матфея-Марка-Луки и Ивана-пьяницы.

– Иоанна?

– Ваньки!

– Почему пьяницы?
– спросил, пожимая плечами, Беляев.

– У него руки дрожали! Посмотри его Евангелие? Так и видно, что руки после перепития дрожали. Смотри, буквы так и пляшут, и линии дерганые, волнистые. Я однажды так перепил, а нужно было деньги в кассе получать. Руки дрожат зверски. Кассирша мне ведомость сует, а я попасть в свою графу не могу. Так и засадил корявую подпись в другую графу. Как говорится, после сего пришел я в Капернаум! Ну и пишет Ваня-писарь! Что за фразы! Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать... С бодуна еще не то напишешь. Руки трясутся. Все мысли о похмелке. Вот сразу и пишет во второй главе про вино, про шесть каменных водоносов, сам Ванька махнул стакан, повеселел и давай гнать штампами: мол, из цистерны воды цистерну вина Христос сделал. Этого бы Христа сейчас все алкаши приютили, ручным сделали, чтобы он только похмелял русский народ. В такого Христа уверуют все. Вот о чем думал после перепою Иван-кустарь-самоучка-евангелист. Гомеров разных не читали, академиев не кончали!

Трудно было понять, говорит ли Заратустра с юмором или серьезно. Да и лицо он лишь изредка к сыну поворачивал, а так все в стенку смотрел, любовался, какая она чистая от мытья тряпкой. С этой тряпкой он то приседал и тер нижнюю часть стены, то поднимался, тянулся вверх, даже вставал на цыпочки, чтобы протереть верх.

– Это интересный миф, - сказал Беляев.
– Но вопрос в том, сумеет ли твой миф о Иване-пьянице перебить по силе миф самого Иоанна о Христе? Вот в чем дело. Выводя свой миф ты уже и веришь в него. Он внедрен в твое сознание, а раз так, то он - реальность, такая же, как холодильник "Север". Но через двести лет, положим, когда от этого холодильника и следа не останется, сгниет на какой-нибудь свалке, никто не вспомнит о его существовании, потому что он не попадет в сознание тех, кто будет жить через двести лет. Стало быть, твоя задача, чтобы твой миф попал в сознание людей. Для этого нужно, грубо говоря, письменно наследить. Чтобы следы этого мифа отыскались.