Так совершается подвиг(Рассказы)
Шрифт:
Нужно было немедленно укрепить переборку, откачать воду, продолжать борьбу с обледенением. Пока радисты сообщали в базу о постигшей корабль аварии, о месте и направлении его дрейфа, аварийные партии начали борьбу за живучесть корабля. Размахи качки достигали пятидесяти градусов, верхнюю палубу поминутно захлестывало волнами, и для того чтобы пробраться по ней до люка, ведущего в машинное отделение, надо было буквально ползти, цепляясь за все, что попадалось на пути. Но моряки мужественно боролись с трудностями. Они не только пробрались в машинное отделение, но и во главе с главстаршиной Смирновым сумели перетащить туда с ростр аварийное имущество. Работая по грудь в ледяной воде, они поставили в переборку около тридцати подпор.
Когда переборка была надежно укреплена и главстаршина Смирнов, пробравшись на мостик, доложил об этом командиру, тот коротко бросил:
— Из базы нам на помощь вышли три корабля. Сообщите об этом людям.
— Есть! — радостно ответил Смирнов и, забыв про усталость, побежал по кубрикам. Спускаясь по трапу, он еще на ходу кричал: — Веселее, братцы! Помощь вышла!
Матросы жадно расспрашивали его о подробностях, и хотя Смирнов не знал их, но уверенно говорил, что корабли уже близко, радисты держат с ними постоянную связь и ждать осталось уже недолго.
Весть о том, что на помощь эсминцу вышли корабли, придала морякам новые силы. С еще большей энергией боролись они с обледенением, несли вахту на важнейших боевых постах, вели постоянное наблюдение за горизонтом.
Глубокой ночью, когда главный боцман, завершив очередную проверку постов на верхней палубе, спустился в кубрик, никто не спал. Пошли вторые сутки с тех пор, как эсминец потерпел аварию. Люди устали. Они лежали на койках, привязавшись к ним, чтобы не вылететь, и глухо переговаривались между собой. Даже маленький лохматый пес Клоун — любимец всей команды — тихо скулил, ерзая на чьей-то свободной койке, недоуменно заглядывая в глаза морякам. Боцман подошел к койке, сел и, положив Клоуна себе на колени, стал гладить его рукой. Потом выкрикнул несколько фамилий и коротко приказал:
— На вахту!
Те, кого он назвал, быстро вскочили, оделись и скрылись в черном квадрате люка.
— Васюков, — тихо позвал боцман. — А ну, доставай баян… Запевай, братцы, нашу, североморскую!
В кубрике сначала тихо, потом все громче и громче зазвучали слова песни. Люди поднимались с коек, присоединяли свои голоса к поющим, и песня о суровой морской службе, о славных подвигах моряков-североморцев, набирая силу, рвалась из кубрика наверх, в кромешную тьму ночи, и уносилась бешеным ветром куда-то далеко-далеко, может быть, к родным берегам…
…Помощь пришла на третьи сутки. Ветер немного стих, но могучая грудь океана еще дышала крупной зыбью, и это не давало возможности подойти эсминцам к борту аварийного корабля. Тогда с одного из эсминцев на него подали толстый буксирный трос, соединивший оба корабля, и с помощью подвешенных к нему аварийных беседок стали снимать людей. Корабли сильно раскачивало, и временами тяжелый трос провисал до самой воды. Тогда беседки захлестывало волной, и моряков, промокших до нитки, в обледеневшей одежде поднимали на борт эсминца в почти бессознательном состоянии. Но как только они приходили в себя в теплом, сухом кубрике, тотчас же выбирались на верхнюю палубу, чтобы оказать помощь команде в спасении товарищей.
Когда переправились офицеры, на палубе эсминца появилась одинокая фигура. Это был главный боцман Василий Смирнов. В руках у него был чемодан. Видно было, что он мешает боцману: дважды волна накрывала главстаршину с головой, но, сколько ни кричали ему с борта, чтобы он бросил чемодан, Смирнов не обращал на это внимания.
— Тьфу! — не выдержал один из старшин, поднимавших на борт Смирнова, за которым волочился чемодан, привязанный штертом к поясу. — Жизнь свою спасаешь, а чемодан прицепил! И как это он тебя на дно не уволок? Что там у тебя, золото, что ли?
Смирнов посмотрел на старшину усталыми, измученными глазами и с усилием разжал губы.
— Погоди, браток! Сначала посмотри… — тихо проговорил боцман и бессильно поник головой.
Старшина, уже приготовившийся обрезать штерт, втащил чемодан на борт. Когда чемодан раскрыли, из него вывалилась полузахлебнувшаяся, обалдевшая собачонка. Это был Клоун — любимец всей команды.
Знакомый почерк
Как-то Федор Шило пришел на наблюдательный пункт в то время, когда командир батареи готовился стрелять. Конечно, Шило и раньше бывал здесь, но видеть, как стреляет командир батареи, ему не доводилось. Поэтому он попросил разрешения остаться.
— К артиллерийской культуре приобщиться хочешь, Федор Васильевич? Давай! Не возражаю, — сказал Осмоловский, не отрываясь от планшета, на котором готовил данные для стрельбы.
Командир батареи замолчал, углубившись в расчеты, и не видел того, как Шило покраснел и метнул на него острый, загоревшийся взгляд. Командир батареи и не подозревал, о чем думал в это время старший лейтенант. А думал он примерно так: «Ну какой же я, к черту, артиллерист, если, прослужив полгода, не могу шаг угломера от коэффициента удаления отличить. Замполит? Так что из этого? Разве можно быть замполитом, не зная как следует военного дела?» И он тут же решил заниматься, ругая себя за то, что не сделал этого раньше.
Между тем Осмоловский, худощавый, низкого роста, в туго перетянутой ремнем ладно сидевшей на нем шинели, с неизменным биноклем на груди, весь преобразился. Выражение лица его было праздничным, светло-голубые, даже белесоватые глаза, казалось, еще больше посветлели. Он уже подготовил данные и легкими шагами мерил считанные метры блиндажа, на ходу отдавая команды. При этом он совсем не пользовался блокнотом с записями.
Стрельба продолжалась всего несколько минут. И все это время Шило, как зачарованный, почти не отрывался от бинокля. Он слышал и раньше, что Осмоловский считался в части отличным «стрелкачом», как говорили артиллеристы. Но то, что он увидел, превзошло все его ожидания.
…Первый снаряд разорвался правее цели. Второй дал чистый недолет. Потом перелет. Вилка. Наконец, огонь всей батареей, начавшийся дружным залпом. В районе цели все заволокло бурым дымом, вверх вместе с комьями земли, словно спички, взлетели бревна. И когда дым рассеялся, на месте вражеского наблюдательного пункта зияла черным зевом дымящаяся яма. «Здорово все-таки, черт возьми! — вздохнул замполит. — Артиллерийская культура. Да, именно…»
…Собираясь на огневые позиции, он завернул в блиндаж Осмоловского. Старший лейтенант лежал на узкой, сбитой из досок койке, нещадно дымил папиросой и, щуря глаза, отмечал что-то красным карандашом в раскрытой книге. Отложив ее, он вопросительно посмотрел на замполита, спросил:
— Ну, когда теперь сюда, Федор Васильевич?
«Внешняя баллистика», — прочитал Шило на обложке и поспешно ответил:
— Если разрешите, завтра же. И начнем занятия.
— Какие занятия? — Осмоловский наморщил лоб. — Ах, да! Так ты это серьезно? Ну что ж, отлично. Все равно сидим в обороне, время есть. Давай тогда утром. Сможешь? Ну вот и договорились.
Прошел месяц. Ударили заморозки. Выпал первый снег и белой, слепящей глаза пеленой покрыл все вокруг. Проснувшись однажды утром, Осмоловский вышел из блиндажа и, улыбаясь, зажмурил глаза. На наблюдательном пункте, все еще не переставая улыбаться, Осмоловский молча выслушал доклад командира отделения разведки, и улыбка постепенно сползла с его губ. Доклад вернул его к суровой действительности. Была война, и ничего не изменилось оттого, что выпал этот первый снег, напомнивший ему детство, когда он по первому снегу катался на лыжах или коньках, играл с приятелями в снежки. Да и не долго радовало это яркое, ослепительное сияние. Началась обычная артиллерийско-минометная перестрелка, и на снежной скатерти одно за другим расползались уродливые темные пятна сгоревшей взрывчатки.