Чтение онлайн

— А второй?

— Сивоконь был зарегистрирован различными розысками под именами: Иван Иванович Непомнин, Сергей Фролович Жучкин, Семен Иванович Кишкин. Известен в уголовном мире под кличками «Серый», «Лошак» и «Сивоконь». Пять судимостей — все за грабежи. Последняя судимость в Житомире за грабеж с убийством на двадцать лет. По этому же делу одновременно с ним судились восемь человек.

— Банда? — насторожился полковник.

— Банда, — подтвердил Кретов. — Два однодельца расстреляны.

— Фамилии однодельцсв известны?

— В НТО сведений об однодельцах Сивоконя нет.

Полковник задумался, словно колеблясь, а затем тоном, не терпящим отлагательств, приказал Кретову:

— Сегодня же дайте в Житомир телеграмму, пусть сообщат по телеграфу подробные сведения об однодельцах Сивоконя. Укажите, что сведения нужны очень срочно.

В этот вечер полковник Голубкин раньше обыкновенного возвращался домой. Голубоватые сумерки лишь чуть-чуть начали затушевывать горячий блеск летнего южного дня, когда Голубкин, выйдя из управления, неторопливо направился к своей квартире. На работу и с работы Голубкин любил ходить пешком. Закрепленной за ним машиной он пользовался только тогда, когда нужна была скорость, когда нельзя было терять ни минуты. Даже по служебным делам, если они не требовали срочности, Голубкин любил ходить пешком. На подшучивания сослуживцев, подозревавших его в излишней щепетильности, полковник отвечал со спокойной улыбкой:

— Хожу, чтоб не зажиреть. И вам советую. После тридцати нашего брата, сидячего работника, от работы не в жар, а в жир кидает. А полковникам жиреть не положено. Не по чину.

— Нашел сидячую работу! — возмущался до глубины души сослуживец. — Мы же, как гончие, все время на третьей скорости.

— Вот, вот, — добродушно трунил полковник, — ты и гоняй пешком на третьей скорости. Для здоровья очень полезно. А то отрастишь себе на пузе трудовую мозоль. На мужчину походить не будешь, да и китель перешивать придется.

Шоферы закрепленной за полковником Голубкиным машины знали склонность своего хозяина к пешему способу передвижения. Но знали они и другое. Где бы ни был Голубкин, шофер не имел права и на пять минут отлучаться из гаража. В любое время суток в гараже мог раздаться звонок, и машина полковника Голубкина немедленно должна была мчаться по совершенно неожиданным адресам. В оперативных делах полковник не терпел задержек и промедлений. Вызывая машину, он имел обыкновение назначать срок ее прибытия к месту вызова. Шоферы уже привыкли к тому, что диспетчер гаража, выслушав короткое распоряжение, переданное по телефону, кричал:

— Машина полковника Голубкина в двадцать два пятнадцать должна быть на улице Солнцева, у второго подъезда дома сто семь!

А бывало и так, что диспетчер после телефонного звонка не кричал «машину Голубкина», а подбегал сам и, понизив голос, сообщал:

— Жми, Тимоша, на Каменный мост, что за угольным складом. Полковник ждет. Приказал немедленно.

И шофер, виртуозно ведя машину на большой скорости, косился на часы, соображая, за сколько минут он выполнит «немедленно» полковника.

К себе на квартиру Голубкин всегда ходил пешком.

Так и сегодня он неторопливо шел по широким зеленым улицам города, радуясь возможности провести свободный вечер с семьей. Жена, конечно, его в это время не ждет. Полковник нарочно не позвонил домой, желая сделать свой приход сюрпризом для Настеньки.

Проходя мимо здания кино, полковник остановился. Большая очередь за билетами уныло тянулась вдоль тротуара. Перед кассой была толчея и неразбериха, в которой тщетно пытался навести порядок молодой и нерешительный милиционер. Яркие рекламы возвещали о том, что сегодня идет фильм, появление которого благожелательно отмечалось на страницах центральных и республиканских газет. «А что, если мы с Настенькой закатимся сегодня в кино!» — подумал Иван Федорович, взглянув на часы.

— Вам билетик, товарищ? — раздался за его спиной негромкий голос. — Могу уступить два, если нужно.

Голубкин оглянулся. Перед ним стоял паренек лет шестнадцати, худой и черный от загара. Одет он был в выгоревшую майку и заношенные брюки, сшитые из дешевой материи. На босых ногах — рваные брезентовые тапочки. Засунув руку за вырез майки, паренек вытащил с десяток билетов и деловито спросил, настороженно косясь в сторону молодого милиционера, возившегося у кассы:

— Вам какой ряд? У меня есть восьмой и десятый.

— Спасибо. Я еще не решил, пойду или нет, — ответил Голубкин, внимательно оглядывая паренька. — Почем билеты?

— Картина сегодня мировая, билеты нарасхват. Всем продавал по двадцать, а для вас пятнадцать за пару.

— Пятнадцать рублей за пару трехрублевых билетов. Даты, брат, зарабатываешь больше, чем капиталисты на Западе. Часто здесь торгуешь?

Паренек вскинул на Голубкина глаза, готовясь ответить грубостью на бесцеремонный вопрос, но вдруг испуганно юркнул в толпу. Голубкин рассмеялся: «Ловок. Прямо на глазах, как сквозь землю провалился. Чего же это он испугался. Может быть, меня узнал?»

Однако желание пойти в кино пропало. Голубкин направился дальше. Взгляд, которым окинул его на прощанье юный спекулянт, встревожил полковника. Многое было в этом взгляде: вначале нахальная грубость, затем испуг и в то же время жалкая забитая тоскливость. «Кто же он такой, если узнал меня? — размышлял Голубкин, шагая по асфальту тротуара. — К нам, кажется, не попадался».

А паренек, замешавшись в толпе, проводил полковника долгим настороженным взглядом. Затем он снова начал предлагать билеты тем, кто не имел времени или не желал стоять в очереди. Мальчишка не соврал Голубкину. Билеты брали нарасхват. Через полчаса, распродав свой запас, он отошел в сторону, быстро пересчитал деньги, тщательно запрятал их за пазуху и отправился домой.

Первые несколько кварталов паренек прошагал очень быстро, даже торопливо. Но постепенно, с приближением к дому, шаги его стали замедляться. Он пошел неторопливо, вразвалку, как обычно ходят люди, погруженные в глубокое раздумье. Паренек и в самом деле задумался. Вспомнив недавнюю встречу около кино, он обругал сам себя: «Идиот, нашел кому билеты предлагать. Жорка ведь предупреждал, что это из уголовки начальник. Сцапал бы меня за здорово живешь». Припомнив насмешливое сравнение с капиталистами, паренек почувствовал себя жестоко обиженным. «Нашел тоже с кем сравнивать, с буржуем! Буржуй миллион на миллион наживает, он рабочих эксплуатирует. Я же никого не эксплуатирую и не миллионами орудую. Да еще кассирше приходится переплачивать. За трехрублевый билет пятерку тянет, старая чертовка. А попробуй меньше дать — билетов не получишь».

Вот и серые, с детства знакомые ворота. Паренек остановился, нерешительно потоптался и присел на ступеньку крыльца соседской квартиры с «парадным» ходом. Идти домой не хотелось. Дома, в задней комнате, у низенького придвинутого к окошку столика, сидит как всегда полупьяный отчим. Отделывая очередную пару «модельных» туфель, он покосится и скажет: «Явился, ученый? Корми, мать, своего ненаглядного Гришеньку. Ну, чего волчонком смотришь? С телеграфный столб, дубина, вытянулся, а все на моей шее сидишь». Измотанная, забитая мать испуганно взглянет на мужа и не осмелится ничего возразить. Она только умоляюще посмотрит на сына, чтобы тот стерпел, не ответил грубостью на оскорбительные попреки отчима. Всегда замкнутый и грубоватый, Гриша любит мать и жалеет ее. Он стерпит и молча уйдет в маленькую кухоньку, где его ждет ужин — остывшая жареная картошка и кружка жиденького чая. Отдав матери всю сегодняшнюю выручку, за исключением «основных» ста рублей, Гриша будет торопливо глотать сухую невкусную картошку, запивая ее чуть подслащенным чаем. Долго рассиживаться за столом некогда, надо еще готовить урок по алгебре. А из задней комнаты будет доноситься злое зудение отчима: «Люди с головой сразу после семилетки работать идут. Вон у Дворкиных сынок всего пять классов кончил, в пивной киоск работать устроился, тысячи огребает. А тут кормлю захребетника. На свою же шею кормлю. Змееныша на груди согреваю».