Чтение онлайн

Водителю показалось, что он ослышался, но, взглянув на инспектора, он увидел в его глазах подтверждение краткого приказания. Молча вынул водитель пятьдесят рублей и протянул их Семену Яковлевичу. Бумажка исчезла в кулаке инспектора.

— Езжай! — послышалось короткое приказание.

Водитель, все еще не веривший в то, что все кончилось так необычно, влез в машину и нажал на стартер. Отъехав с километр, он остановился и вышел из кабины. На прямом, как линейка, шоссе Семен Яковлевич и его мотоцикл, лежащий на обочине, были хорошо видны. Семен Яковлевич смотрел на подъезжающую к нему следующую машину. Водитель, только что отдавший ему «полтинник», мрачно усмехнулся.

— Лучше бы ты, сволочь, оштрафовал меня, — проворчал он, а затем, за неимением собеседников, недоумевающе посмотрел на собственную ладонь, только что вручившую взятку инспектору, и с сожалением сообщил ей: — А ведь каким честным прикидывался. Ну-у, ворюга!

Просочившийся слушок оказался правильным. Все больше оказывалось шоферов, которых Семен Яковлевич останавливал в момент незаконного рейса или с пассажирами. Оценив наметанным глазом, сколько водитель подработает на доставленном грузе или сколько получит с пассажиров за проезд, Семен Яковлевич коротко кидал:

— Полтинник!

Или уж, если груз был слишком незначителен, снижал таксу наполовину:

— Четвертак!

И шоферы безропотно расплачивались. Было замечено, что шоферы, аккуратно платившие Семену Яковлевичу «полтинники» и «четвертаки», могли себя чувствовать как бы застрахованными от всякой напасти со стороны автоинспекции. Те же, кто оказывались не при деньгах, или делали вид, что не понимают кратких приказов инспектора, могли заранее поставить крест на работе шофера. Такие лишались на три месяца права вождения машины за незаконный обгон в момент, когда обгонять вообще было некого, когда на шоссе были только Семен Яковлевич, единственная машина и ее злополучный водитель. Причем, если этот водитель строптиво не понимал что к чему и, получив через три месяца свои права обратно, не хотел расставаться с «полтинниками» и «четвертаками», Семен Яковлевич всегда умел найти случай для того, чтобы внешне на совершенно законном основании добиться лишения этого шофера прав на вождение машины уже на шесть месяцев.

Таких строптивцев было немного. Шоферы предпочитали не портить отношения с грозным автоинспектором.

Правда, в автоинспекцию посылались анонимки с жалобами на лихоимство Осинкина. Но, во-первых, в сущности любой анонимки есть что-то подленькое, грязное. Анонимка никогда не бывает грозным обвинением, а всегда только трусливым доносом. Во-вторых, честность Семена Яковлевича ни у кого из тех, кто получал анонимки, не вызывала сомнений. Ознакомившись с содержанием очередной анонимки, они брезгливо отбрасывали ее в сторону:

— Клевета! Ведь это тот самый Осинкин, который… — и далее следовали воспоминания о фактах, приводивших и свое время в изумление бухгалтерию и зарекомендовавших Семена Яковлевича честнейшим человеком.

Как раз в период наивысших удач Семена Яковлевича на избранном им поприще судьба и столкнула его с Калерочкой. Сильно истрепанная, но все-таки еще красивая женщина привлекла к себе внимание старого холостяка. Неизвестно, что сыграло решающую роль, красота ли Калерочки, или страх встретить наступающую старость бобылем, но только неожиданно для себя Семен Яковлевич по уши влюбился в дочь своей давней любовницы. Его не смущало то, что он был ровно вдвое старше своей избранницы, не смущало и то, что свою молодость Калерочка провела слишком небезупречно. Смущало его другое. Как посмотрит начальство на то, что он, работник госавтоинспекции, женится на женщине с таким прошлым. Но в конце концов Семен Яковлевич решился, успокоив себя тем, что на квартире у него никто из начальства не бывает и совсем необязательно рассказывать всем и каждому о своей женитьбе. А когда пройдет год-два, и брак с Калерочкой станет давно совершившимся фактом, никто из тактичности не будет вспоминать о том, что было в прошлом.

А Калерочка, выслушав пылкие признания и трезвые практические доводы Семена Яковлевича, вначале была чрезвычайно смущена, а затем, подумав, согласилась и превратилась в Калерию Павловну Осинкину.

Лет пять Осинкины жили, если и не очень счастливо, то, во всяком случае, спокойно и сытно. Вскоре началась война. Семен Яковлевич был уже в таком возрасте, что ему мобилизация не угрожала, а из переживаемых народом трудностей он сумел извлечь лично для себя немало пользы. Тяготы военного времени не коснулись и Калерочки, наоборот, сейчас она отдыхала от бурно проведенной молодости. Спокойная, без волнений и излишеств жизнь благотворно подействовала на нее.

Калерочка снова расцвела. Семен Яковлевич только жмурился, как сытый кот, и довольно улыбался. Да, он не ошибся в выборе жены: и красавица, и цену рублю знает.

Дела Семена Яковлевича приносили ему изрядную прибыль. Но наученный опытом революции, военного коммунизма и нэпа, он не строил свои расчеты на накоплении денег. Ведь он собственными глазами видел, как непоколебимый царский рубль в феврале семнадцатого года кувыркнулся, превратился в ничто и был заменен худосочными, похожими на бутылочные наклейки керенками. Но и керенки очень скоро задохнулись под нахлынувшими на рынок пухлыми дензнаками времен гражданской войны. Вначале это были сотни тысяч, затем миллионы и, наконец, миллиарды рублей, И чем больше рублей было в этих бумажках, тем меньше можно было на них купить хлеба или одежды. Но наступил момент, и великий человек, стоявший на мостике государственного корабля, повернул руль, — советский червонец сменил обесцененные «лимоны».

Вспоминая прошлое, Семен Яковлевич соображал: «И после этой войны так не обойдется. Что-нибудь будет». Поэтому все «полтинники» и «четвертаки» — а их к этому времени у Семена Яковлевича набралось немало — он постарался превратить в ценные вещи. Сделать это было совсем нетрудно. Из оккупированных фашистами западных областей страны в Казахстан приехали сотни тысяч эвакуированных. Не все сразу устроились, не всем хватало на жизнь. В те дни на любом базаре можно было купить очень редкие и дорогие вещи, особенно если не слишком торговаться. А Семен Яковлевич торговался не слишком рьяно.

Для Калерии Павловны были куплены две котиковые шубки и манто из соболя. Для себя Семен Яковлевич приобрел просторную шубу из настоящей куницы и шапку из бобра. Шубу эту он примерял дома. На базаре примерять ее было опасно. На базаре Семен Яковлевич только присматривал понравившиеся ему вещи и узнавал адреса продававших, а потом уже, вечером, заходил к ним на квартиру с деньгами. Так вот, примеряя дома эту шубу, Семен Яковлевич с удовлетворением подумал о том, что настоящий хозяин этой шубы, не иначе как очень крупный специалист, сейчас на фронте. Хорошо, если полком командует, а может быть, как простой «Ванька-взводный», брюхом землю гладит. А вот он, Семен Яковлевич, имеет возможность спокойно купить эту шубу, на которую, вероятно, ушла полугодовая зарплата хозяина, и купить не так уж дорого, если принять во внимание, что буханка хлеба из-под полы на рынке сегодня продавалась за сто пятьдесят рублей. Значит, шуба досталась ему всего за двести буханок. По мирному времени, это рублей пятьсот-шестьсот, не больше. Семен Яковлевич нашел, что сделал очень выгодную покупку.

В скромной квартире Семена Яковлевича завелись вместительные сундуки, и постепенно эти сундуки наполнились добром. Но, став обладателем немалых богатств, Семен Яковлевич внешне не изменился. Его всегда видели в форменной одежде, а Калерия Павловна носила приличное, но недорогое платье. В общем, одевалась, «как все». Котики, соболя и куницы, густо пересыпанные нафталином, покоились в глубине самого прочного и вместительного сундука.

Между тем война близилась к концу. Семен Яковлевич почувствовал, что скоро налаженная им система вымогательства рухнет. С приходом демобилизованных с фронта, свежих, не знающих о его рекламной честности людей, он будет иметь крупные неприятности. Поэтому он начал поговаривать, что пора бы ему по возрасту перейти на более спокойную работу. Годы уже немолодые, давно перевалило за пятьдесят. Начальство считало, что жалобы Семена Яковлевича на возраст справедливы и обещало в ближайшее время освободить его от хлопотливой инспекторской работы. Но уход Семена Яковлевича с работы был совсем не таким, на какой он рассчитывал.

Безусловно, Семен Яковлевич знал, что любовью среди шоферов он не пользуется. Не раз ему приходилось слышать ругань и угрозы от несправедливо оштрафованных им людей. Но это его не заботило. Все шоферы ругают инспектора, но ни один инспектор лишний раз не чихнул оттого, что его ругают. Однако на этот раз он оказался неправ. Конечно, что греха таить, нет такого автоинспектора, которого боготворила бы шоферская братия. И все же, если инспектор строг, но справедлив, то и выругавшийся сгоряча из-за штрафа шофер через десять минут забудет о своей злости: «Сам был виноват, нарушил правила и нагорел на четвертную». Ненависть же к Семену Яковлевичу возникла не сгоряча. Она долго копилась и наконец прорвалась безобразной и страшной вспышкой.