Чтение онлайн

Доподлинно же известно было только одно, что когда весной 1920 года банды Анненкова бежали в Китай, в одной из станиц Семиречья, в брошенном постояльцами и хозяевами доме, осталась молодая женщина с шестилетней девочкой на руках и двумя туго набитыми чемоданами. Видимо, ослепительный гардемарин или свитский офицер вкупе с уральским миллионером настолько поспешно удирали от Красной армии, что не успели забежать на квартиру не только за женщиной, но даже и за чемоданами.

Агния Михайловна, оставшись одна, вначале растерянно поплакала, а затем подумала и начала устраивать жизнь. Она оказалась превосходной швеей. В сундуках ограбленных анненковцами станиц Семиречья не осталось хранимых из поколения в поколение атласов, бархатов и сукон. Не осталось даже простых ситцев и сатинов. Вот тут-то и проявилось искусство Агнии Михайловны. Из обычного холста и домотканой пестряди она умудрялась создавать такие замечательные наряды, что благодарные станичные девчата и молодицы в изобилии снабжали ловкую швею мукой, салом, медом, самогонкой и яйцами — самой устойчивой в то время валютой Семиречья.

Впрочем, в станице Агния Михайловна задержалась не так уж долго. Отгремели, отбушевали грозные годы военного коммунизма, потянуло теплым ветерком новой экономической политики. На перепаханных революцией просторах нашей страны появились первые, еще не окрепшие ростки социалистических предприятий. Зато, как лопухи и чертополох, буйно поперли изо всех щелей уцелевшие заводчики, купчишки, владельцы и прочая более мелкая, но не менее прожорливая обывательская шушера.

Великан-народ, закончив гражданскую войну, готовился к новому наступлению. Он просто присел отдохнуть, сделал короткую передышку, чтобы набраться сил, а все это отребье решило, что революция уже кончена, что возвращается старое, что надо только не зевать, присосаться покрепче, урвать побольше. Оно егошилось, попискивало, иногда даже шипело, жирея и обогащаясь.

Последняя отрыжка старого разгромленного мира — нэпман, хотел не только богатеть в жиреть. Он и внешне не хотел походить на одетых в обноски «голозадых победителей», как шепотком, с оглядкой, называли нэпманы в своем кругу рабочих и крестьян. Агния Михайловна быстро сообразила, что ей больше незачем отсиживаться в сытой, но глухой станице. И вот в начале двадцать второго года на одной из главных улиц Алма-Аты открылся «Салон парижских мод». Агния Михайловна оказалась энергичной и оборотистой хозяйкой. Сейчас она уже не сидела за машинкой. На нее работало полтора десятка мастериц. Сама хозяйка занималась только приемом и выдачей заказов и обсуждением фасонов с заказчицами.

Дело оказалось очень выгодным. Дождь новеньких, приятно хрустящих, только что выпущенных государством червонцев осыпал Агнию Михайловну. Но, собирая обильную жатву, она не забывала всем и каждому рассказывать, что лично ей ничего не надо, что она старается только для своей Калерочки, отцом которой был… и дальше — в соответствии с настроением — вспоминался или ослепительный гардемарин, или свитский офицер, или уральский миллионер. И многие из заказчиц, слушая ее рассказы, внимательно приглядывались к очень красивой, одетой, как картинка из модного журнала, бойкой девочке, соображая, что не худо было бы со временем взять эту красавицу за своего подрастающего шалопая, тем более, что воспитание девочка получила домашнее, а не в этой ужасной советской школе. Агния Михайловна пригласила к Калерочке лучших, по ее мнению, учителей. Способная девочка легко усваивала все, что ей преподавали. Она прочла целую гору переводных романов, умела неплохо петь и очень мило танцевать. Имела Калерочка представление и о точных науках. Одному только не обучали ее — труду.

Агния Михайловна была уверена, что трудиться ее дочери вообще не придется. Не для этого она ее такой красавицей вырастила.

Однако на этот раз прогноз Агнии Михайловны оказался ошибочным.

Подули штормовые ветра первой пятилетки и развеяли, размели нэповскую паутину. Салон Агнии Михайловны перестал изготовлять модные платья, изумительные палантины, строгие тройки и величественные макинтоши. Наиболее модной одеждой стала обычная стеганая телогрейка, и даже самые интересные девчата шили себе обычные лыжные штаны. В этой униформе пятилеток так удобно было взбегать по крутым лесам первых гигантов новостроек и выводить в поля первые, еще неуклюжие и капризные тракторы.

Салон Агнии Михайловны захирел, а потом и совсем прекратил свое существование под суровой дланью финорганов. Вместе с салоном хирела и Агния Михайловна. Второго крушения своего привычного и уютного мира она пережить не смогла. Еще в кочевые годы гражданской войны она иногда прикладывалась к рюмочке. Но тогда рюмочка была нужна для того, чтобы согреться после длительного пути на морозе. В годы нэпа Агния Михайловна пристрастилась к тонким винам, так хорошо оттенявшим благополучие, которого она достигла. Сейчас же она начала пить с горя и уже не вина, а обычную водку. Начались запои, наступила нищета, приближалась смерть.

Калерочке шел шестнадцатый год, когда она осиротела. Жить было не на что. Афиши и объявления со всех заборов кричали, призывали, требовали: «Дайте рабочую силу!» Люди любой профессии, от чернорабочего до академика, требовались на строительстве Сталинградского тракторного, Магнитки, Днепрогэса. Из далекой тундры подавали свой первый призыв Хибины, и совсем рядом, здесь, в Казахстане, пробивалась сквозь раскаленные пески железная игла Турксиба.

Но Калерочка даже не подумала о том, что из нее могла бы выйти арматурщица, бетонщица или крановщица. Токарное и слесарное искусство также не прельщало ее. Не захотела она быть и скромной чертежницей в одном из сотен проектных отделов, бюро и управлений. Все это было не по ней. Использовав уцелевшие знакомства, Калерочка пристроилась буфетчицей в маленький ресторан около вокзала. Ресторан носил скромное, не соответствовавшее его функциям название «Столовая ЦРК N 72». Оставшиеся от салонных времен несколько со вкусом сделанных платьев и природная красота выделяли Калерочку из числа других сотрудников столовой. Скоро «Калерочку из семьдесят второй» знали многие в шумной казахстанской столице. Да и она узнала многих. Расторопные вербовщики рабочей силы, продувные заготовители всего, что можно заготовлять, и прочие денежные дельцы летели, как бабочки на огонь, на красоту Калерочки. Как бабочки крылья, они сжигали за несколько угарных ночей свои командировочные и подотчетные суммы, а затем, протрезвевшие и угрюмые, отрабатывали положенные им по приговору за растрату сроки, зачастую на тех же самых стройках, с которых в свое время выезжали в командировки.

Беспечно и разгульно провела Калерочка свою молодость. Хотя порою и над ней собирались тучи, молния ни разу не ударила. Обычно все кончалось тем, что Калерочка из «Столовой ЦРК N 72» при вокзале перебиралась в N 14 при гостинице или в N 36 при городском парке. Но однажды дело не ограничилось переходом с одного места на другое. Калерочке угрожала высылка. Не ожидая, когда разразится гроза, Калерочка упорхнула из ставшего негостеприимным города. За пять лет она побывала во многих крупных городах и в конце концов снова вернулась в Алма-Ату. Сама себя она убеждала в том, что возвращается, стосковавшись по родному городу, но втайне сознавала, что причина совсем другая. Поток поклонников явно пересыхал. Калерочка стала уже не та. Годами она все еще была молода, но подлинной молодости, молодости души, той неуемной энергии и жажды жизни, которые иные умеют сохранить до седых волос, в Калерочке не осталось и следа. Сохранилась только привычка жить бездумно, не утруждая себя работой, привычка к разгулу и наслаждениям. Но для этого нужны были деньги.

Родной город разочаровал Калерочку. И здесь она уже не имела того успеха, каким пользовалась пять лет тому назад. Пришлось не брезговать благосклонностью явных преступников, разбазаривающих в ночных попойках в тайных воровских притонах — малинах награбленные деньги. Калерочка скатывалась все ниже и ниже. И в это время на ее пути встретился Семен Яковлевич Осинкин.

Семен Яковлевич был мужчиной не первой и даже не второй молодости. Он в свое время знал еще Агнию Михайловну и даже считался ее интимным другом. Был он тогда тридцатилетним красавцем и служил продавцом у одного новооперившегося владельца магазина. Впрочем, уже в то время Семен Яковлевич рассчитывал годика через три- четыре поднатужиться и открыть собственный магазин.

Ликвидация частного капитала в торговле и промышленности перепутала все карты Семена Яковлевича. Он притих и некоторое время присматривался. Человек умный, он скоро понял, что никаких надежд на возвращение старого не может быть, понял и сделал, по его мнению, самый умный в своей жизни шаг. Семен Яковлевич не пошел работать в советскую торговлю, а неожиданно для всех поступил на курсы шоферов. Года через три после окончания курсов Семен Яковлевич был одним из лучших шоферов в республике. Высокое водительское искусство соединялось в нем с исключительной честностью. Он ни разу не был уличен в перевозке «левых» грузов, а вернувшись из первого дальнего, километров за четыреста, рейса, честно сдал в кассу гаража более тысячи рублей, полученных им от случайных пассажиров. Бухгалтерия была поражена таким небывалым фактом, а кассир от изумления несколько дней глядел на окружающий мир отсутствующим взглядом. Однако Семен Яковлевич знал, что делает. Репутация его как исключительно честного человека с каждым днем крепла. И тогда вновь все были поражены следующим поворотом в его биографии: Семен Яковлевич оставил руль своей полуторки и перешел на работу в госавтоинспекцию.

Любители подработать «налево» застонали. Для них наступили тяжелые времена. Сердце самого беспорочного водителя тревожно сжималось, когда на линии появлялся Семен Яковлевич на своем мотоцикле. Проколы талонов, штрафы и лишения прав посыпались, как град. Самый убежденный «левак», стиснув зубы, проезжал мимо «голосующих» на обочине тракта пассажиров, если утром слышал, что Осинкина видели километров за пятьдесят от этого места.

Такое положение сохранялось довольно долго. И вдруг исподтишка проскользнуло непонятное для непосвященных слово «полтинник». Потом так же исподтишка просочился слушок, что какой-то, кажется, «райтрансовский» шофер попался Семену Яковлевичу во время неотмеченного в путевке рейса с целой машиной «левого» груза. Незадачливый водитель с мрачно-покорным видом вылез из кабины и уже доставал из-за пазухи многострадальные шоферские права, как вдруг услышал негромкое, но внушительное приказание: «Гони полтинник!»