Чтение онлайн

Запомнился капитан Андрей Борисович Добров. Читал торпедные аппараты подводных лодок. Теорию. Он был единственный младший офицер на кафедре. Как-то мы поинтересовались, что, мол, Родина его обделила звездами. Он заулыбался: «Я военного училища не оканчивал. Я из фольксштурма… Народный ополченец. Имею одно, но важное преимущество. Меня не выделяют на парады и другие строевые мероприятия. Только привлекают к изготовлению строевой матчасти линеек и пр. Скорее для проформы и охвата». Занятия проходили тихо и спокойно. Он читал, мы записывали, мы спрашивали, он отвечал. Дежурный по классу имел обыкновение класть чемодан с секретными рабочими тетрадями прямо в торпедный аппарат. В чемодане было около сотни тетрадей по шесть-семь на каждого. Как-то раз к концу занятия Добров сказал, что сегодня он покажет работу всех механизмов торпедного аппарата при выстреле. Мичман Антонов набрал немного воздуха в воздушный баллон и по команде произвел выстрел. Наш забытый в аппарате чемодан с такой силой влетел в стенку, что тут же рассыпался на составные части, а тетради разметало по всему кабинету. Некоторые были разорваны по листочку. Секретные, прошнурованные, пронумерованные, скрепленные печатью. Положение было — хуже не придумаешь. У Доброва могли быть большие неприятности. Мы загоревали. Положение исправил мичман Антонов. Куда-то сходил, принес чемодан, нитки, картонки. Восстановили все. Осталось за малым: опечатать заново тетради. Мичман предложил сдать чемодан, мол утром разберемся. Чемодан сдали в секретную часть. Утром получили. Посмотрели. Все тетради скреплены печатями. Встретили мичмана. Он улыбался: «Безвыходных положений не бывает». Фраза запомнилась.

— Ну все-таки.

— Мы знаем точно: среди вас стукачей нет.

— Понятно.

Много можно вспоминать о годах в Системе. Не худшие это были годы, хотя мы и торопили и гнали их со страшной силой. Скорей бы шапку с ручкой — мичманку. Скорей бы золотые погоны. Скорей бы на флот. Ничего никогда торопить не надо. Все начертанное придет.

После окончания училища я был направлен в распоряжение отдела кадров Черноморского флота. Кадры не торопились распоряжаться, и мы с женой ходили по Севастополю. Месяца через полтора я стал начальником цеха ремонта минно-торпедного и трально-противолодочного оружия на объединенном складе под Новороссийском. По меркам даже того времени это было равносильно назначению в обоз недействующей армии. Причем не просто в обоз, а на его последние подводы. Остряки тогда расшифровывали: СФ — современный флот, КБФ — когда-то был флот, ТОФ — тоже флот, ЧФ — чи флот… А тут склад да еще не в Севастополе.

Мои «владения» состояли из четырех деревянно-щелевых цехов с парой десятков люмпен-пролетариев из местных крестьян-середняков. Захожу в минный цех. Две вспотевшие хрупкие женщины вручную вращают перемоточный станок. Мужик, естественно, руководит: сосредоточенно направляет трос минрепа в ручьи барабана, время от времени меняя скорость намотки: «Давай… Давай!». Электричества нет. До трансформаторной подстанции метров сто. Здесь проблема еще английских мануфактур: выгоднее крутить вручную. Дороже платят. Общество вполне обходится без лампочек Ильича. Справедливости ради отмечу, что бронированный кабель был большим дефицитом. Иду к торпедистам. Здесь свет есть. Идет проверка на прочность воздушного резервуара торпеды гидравлическим давлением. Гидропрессом накачивают воду в резервуар, емкость почти в кубометр. Вручную, конечно. Та же проблема. Вдруг в цех вбегает старший матрос с вытаращенными от ужаса глазами. Он искал любое должностное лицо. Им оказался я.

— Товарищ лейтенант! Я аварию сделал!

— Задавил, что ли, кого? — с тревогой спросил я.

— Да нет. «Москвича» по горбу слегка двинул.

— Далеко?

— Метров триста.

— Идем.

По дороге он поведал, что фамилия его Король и что два дня назад его повысили: присвоили «очередное» воинское звание «старшего матроса» и пересадили с автопогрузчика на торпедовоз. И вот сегодня он впервые выехал на трассу и, находясь в состоянии восторга от перемены жизни, увидел «Москвича» уже под бампером своего торпедовоза. Подходим к месту аварии. Израненный «Москвич» сиротливо стоял у обочины. Рослый мужик, соизмеримых с «Москвичом» размеров, озабоченно чесал затылок. Я поздоровался: «Извините, машина ваша?». Мужик сразу взбодрился и важно, с расстановкой для усугубления вселенского ужаса, произнес: «Эта машина третьего секретаря Горкома товарища Короткевич». — «А вы у него шофером работаете?». Ответ мужика сокрушил меня. Он отступил на шаг, посмотрел на меня сверху вниз — как это я не знаю таких людей — и изрек: «Это, во-первых, не он, а она, а во-вторых, я у нее мужем работаю». Мужик здоровый, пожалуй, соответствует занимаемой должности. Скрыв улыбку, я стал изображать понимание ужаса всего случившегося: «Водителя непременно отправим на гауптвахту. Пусть впредь знает в лицо всех секретарей Горкома и их машины. Нужно соблюдать дистанцию безопасности». Далее предложил заехать в цех, втайне надеясь, что среди моих мануфактурщиков, любителей ручного труда, найдутся и жестянщики. Мастер цеха, осмотрев примятый горб, сказал, что в данном конкретном случае горбатого не только могила исправит. «Не беспокойтесь, — утешал он родственника третьего секретаря, — горб наладим и все восстановим в лучшем виде. Вот подкрасить не сумеем. Но безвыходных положений не бывает. Мы нальем вам бутылочку „шила“, вы съездите к таксистам, они разведут по вкусу и горб подкрасят».

Так в свой первый день военно-морской службы я познакомился с руководством Горкома, старшим матросом по фамилии Король и мастером ОТК Чеботаревым Борисом Алексеевичем, прекрасным торпедистом и жестянщиком одновременно. Служба началась с ликвидации аварийного происшествия с автомобилем, инцидент был исчерпан. А кто разводил шило по вкусу — таксисты или «работник» со своим секретарем — осталось тайной. Возвращаясь вечером домой, заглянул в киоск купить местную газету и пару лотерейных билетов. На счастье. Почему-то вспомнился однокашник, Жора Кайданов, который спал и видел себя за рулем «Москвича» 401-й модели. Он изводил всю свою финансовую наличность на лотерейные билеты, но был невезучим. Купив газету со счастливыми номерами, он постоянно расстраивался: «Есть же дураки, которые выигрывают машины, хотя они им вовсе не нужны». Решил попробовать выиграть и я. Конечно, не выиграл. Но мысль о собственной машине запала мне в душу.

Дальше дни пошли поспокойнее. Укреплял теорию практикой сразу по трем направлениям: по парогазовым торпедам, минам и тралам. Много ли нужно времени на все это? Ну, месяц. Ну, два. И стоило пять лет крушить интегралы, чтобы перемотать трос на вьюшке мины да приготовить торпеду? Два вида дефектов: где-то что-то травит — проверь на мыльную эмульсию и подтяни гайку, да где-то что-то засорилось и не пропускает — сними фильтр или дюзу, промой в керосине и продуй воздухом. Усвоил заповедь: «Уважай чистоту воздуха, воды и керосина». Пригодилась. К «черным и рогатым» душа не лежала, к тралам тоже. Выбор был сделан. Раз и навсегда. Кстати, в неконтактной технике тоже два вида дефектов: нет контакта или есть там, где не должен быть. Одним словом — прибор Фролова и нет проблем. Короче, первый год прошел в освоении заведования и завершился присвоением мне воинского звания старший инженер-лейтенант. То ли старший инженер, то ли старший лейтенант. Не подозревал, что я буду носить это уникальное воинское звание целых пять лет. Правда, обилие фруктов на столе, нормированный рабочий день, спокойное, как в монастыре, дежурство действовали умиротворяюще. Посиди сейчас в первом отсеке подводной лодки, посчитай пузыри у перекисной торпеды — мало не покажется. Платят здесь, конечно, с гулькин нос, и подъемные по сих пор не получены… Но в полной мере я оценил «коварность» назначения позднее. Право выбора первого назначения должно быть высшим поощрением выпускника. За это стоило бороться. Правда, выбрал бы ли я корабль? Инженерный крен был выше, а советчиков у нас не было.

Склад был, как заброшенный приход в минной службе. Штат его невелик. Командовал складом в то время, а это был 1958 год, капитан-лейтенант Рощепкин Геннадий Петрович. Основной потребитель оружия — дивизион торпедных катеров в Фальшивом Геленджике — был расформирован. Ремонтировали торпеды, мины — и на полку. Никаких поставок оружия. Тишина. Решил продолжать реализацию плана ГОЭЛРО, электрифицировать Россию до самого последнего склада. Нужно было 600–700 метров силового кабеля на 100 кВт. Двинулся к соседям-нефтяникам. Изложил просьбу. Те: «А что мы будем иметь?». Пожалел, что ЗИП от торпед не годится к автомашинам. Очередь стояла бы у наших ворот. Пришлось вплотную столкнуться с производительными силами и производственными отношениями развитого социализма. Склад мог купить только наглядную агитацию: портреты Хрущева и членов ЦК КПСС, бумагу, ручки и чернила. Продать тоже ничего не мог. Даже металлолом, и тот шел в общенациональную копилку за здорово живешь — план. Потому и лежал без движения по местам первоначального накопления, ржавел. А вот главный принцип социализма: «Ты мне — я тебе» пробивался даже сквозь асфальт общенародной стройки. Из несекретного барахла на складе были вылежавшие установленные сроки и подлежащие списанию троса любых диаметров, старые тральные кабели, резиновые шланги, емкости. Раскинул я свой товар.

— Нам нужен кабель для сварщиков сечением квадрат на 50.

— Есть на 70 квадрат, трехжильный.

— Берем хоть пару километров. Платим немедленно.

— Нет, платить не надо. Башку оторвут до колен. Не дай Бог. Только баш на баш. Копейка в копейку, метр в метр.

— Лады, бери свой силовой. В барабане километр.

Подсчитали, сколько должны трального кабеля, и ударили по рукам.

Договорились о встрече и о том, кто кому ставит. Выпало: им мне. Видя мой категорический отказ, не расстроились: «Ты что же, совсем государственную монополию не поддерживаешь? Нехорошо. Сделка должна быть смазана и баста». Получать кабель нужно было под Краснодаром за 140 верст. Вторую глобальную проблему — замену проржавевшей кровли — решали исключительно законным путем. Или очередь подошла, или посылка с фруктами сработала, но за неделю до Нового года счастливый Геннадий Петрович привез наряд на тонну кровельного железа. Получить немедленно, наряд действителен до 31 декабря. Получать далеко, в Краснодаре, значит и кабель привезем. Отправили машину с матросами и целого инженера-лейтенанта Вадима Рыбалко. Вернулся он через двое суток голодный, с голодными матросами, небритый: «Там и очередь машин на сто пятьдесят, да без очереди столько же». Короче, с задачей не справился. Зачли как разведку боем: знаем, что склад забит машинами, окрестность тоже, крайнего не отыскать, все первые. Не справился лейтенант, командир посылает очередного, теперь старшего лейтенанта, т. е. меня. Подъезжаю. Количество машин увеличилось, а время, соответственно, уменьшилось. Прошел к начальнику Краснодарской конторы Главснабсбыта. У входа в кабинет сидит хорошенькая девушка, секретарша. Вот кто нам поможет! Приобретаю вид только что сошедшего с трапа корабля морского волка. Вижу, не часто балуют этот склад флотские офицеры. Девочка смотрит на меня с восхищением, или мне так кажется спустя столько лет. «А может быть, этот симпатичный молодой старший лейтенант не женат? С ума можно сойти». — «Такая девушка не оставит флот в затруднительном положении. Помогите, пожалуйста, красавица. Ведь секретарь умеет все, что умеет директор и еще чуть-чуть для ВМФ. Я совершенно не в курсе ваших порядков», — говорю, протягивая ей наряд и доверенность. Девушка юркнула к директору и через минуту вернулась, упорхнула в лабиринты кабинетов, которые осаждали здоровые мужики живой очереди. Девушка вернулась со всеми положенными закорючками и, обворожительно улыбаясь, протянула мне документы: «Идите прямо к месту выдачи». Я поблагодарил, что-то еще мямлил, мол, не забуду дорогу сюда, твердо решив отблагодарить секретаршу. Но я обманул ее. Я никогда больше не завернул к ней и до сих пор жалею об этом. Я так торопился предстать перед глазами начальства победителем Снабсбыта, что даже не купил ей коробочку конфет, которыми предусмотрительно торговал буфет на выезде из склада. Прошло почти полвека с тех пор. Девушка уже, наверное, стала бабушкой, а мне до сих пор стыдно, что не вручил ей тогда ни коробки конфет, ни букета цветов. Если случайно она прочтет эти строки, пусть напишет мне: нет таких конфет в Санкт-Петербурге, которых я не купил бы для нее. Ох, как верна пословица: «Береги честь смолоду». Я готов и сейчас стать в притворе храма и читать сорокадневную очистительную молитву.

Получили и быстро загрузили кровлю: что такое одна тонна для пятерых матросов? Пустяк и даже меньше. Героем зашел к снабженцам и водителям в конце очереди. Категорически пожелал им успеха и утешил, что щетина, которая у них, конечно, вырастет к Новому году, непременно превратится в золото.

— А ты что? Стоять не будешь?

— Не располагаю временем, да и кровля уже в кузове.

— Ну, ты, брат, и хват!

На обратном пути заскочил к нефтяникам, погрузил барабан с кабелем и героем возвратился домой. Получив все положенные благодарности, посмотрел сверху вниз на Вадима Рыбалко: «Учись, пока я жив!» Вообще-то, я сам не ожидал от себя подобной прыти.

Совхоз — наши шефы — дал трактор с однолемешным плугом. Два прохода, и траншея готова. Через три дня инженер из Горэлектросети принял у нас кабельную трассу и, со словами: «Да будет свет!», подключил нас к трансформаторной подстанции. И стал у нас коммунизм, так как социализм был уже ранее, а теперь плюс электрификация. Заработали подъемные тельферы, перемоточный станок, стало тепло и светло. Жить стало лучше, жить стало веселее.

Летели месяцы, и служба шла. В отпуск ездили в Ленинград, к родителям. Особенно не шиковали, копили деньги на машину. Мила Ивановна умела экономить, и я ей не мешал. Так прошло еще три года. Должность начальника цеха — аж капитан-лейтенант, как у командира. Сочинил он представление на присвоение мне очередного воинского звания, отправил в Севастополь. Но благим пожеланиям не суждено было сбыться. На столе у направленна в кадрах уже лежала другая бумага, из Москвы: новый штат нашего склада, в котором моя должность уже была прописана гражданской. Минеры высшей квалификации были не нужны. И возвращается мое представление назад с предложением мне другой должности — начальника отдела технического контроля, а это всего лишь старший лейтенант. Так пошел я по второму кругу, теперь уже «борцом за качество». И выскочить из этого круга я мог в полном соответствии с законами теоретической механики и практикой прохождения службы только с помощью внешней силы. Такая внешняя сила вскоре объявилась — сокращение Вооруженных Сил на миллион двести тысяч и организация ракетных войск. В ракетные войска заметали всех. Из двенадцати офицеров склада осталось два: начальник да я. Только меня он и сумел отстоять, порекомендовав в Академию. Большое спасибо Геннадию Петровичу Рощепкину. Мир его праху.