Чтение онлайн

Затем Король допек товарища расспросами про его прежнюю жизнь, и тот до того не хотел ни о чем рассказывать, до того запутался, что начал заикаться и голос от волнения стал хриплым. Король смутился и, чтобы помочь Ивану выйти из неприятного состояния, заявил:

— Ты, наверно, грек?

Король правильно рассчитал. Иван сразу приобрел нормальный голос:

— Сам ты грек! — вскричал петушком и уже смеялся.

— Я читал в одной книге, — объяснил свою мысль Король, — что Иван — имя вовсе не русское, а греческое, но точно не знаю, о том в старших классах проходят…

Затем Король опять дал волю ногам своим. Засунув трубку в карман куртки, Иван бросился догонять. Бежали, бежали, устали и встали, и услышали непонятный звук: динь-динь, киль-киль. Звук быстро приближался, и Король разобрал: то звенят бубенцы.

Их догоняла черная лошадь, запряженная в лихие сани с высокой спинкой. Ай да спинка! То, что надо. Но бубенчики в такое время!..

— Тп-ру-у! — крикнул знакомый голос басовито. Лошадь ответила: «Рх-рх-рх…» — и встала.

— Э! Старые знакомые! — В санях сидел человек с шикарной седой бородой, укутавшись в овчинный тулуп. Сам Лоцман Счастья! Сам Ветер! Он громко и весело смеялся. Этой громкостью Ветер напоминал Заморского, у которого и смех и говор были всегда громкими. Иван уже стоял на полозьях сзади сиденья. Король же устроился на санях впереди, у лошадиного хвоста, здесь он много места не занимал. Они, конечно, известили Ветра, что их путь в сторону Кишмялягушки, и очень тактично выразили удивление по поводу бубенчиков.

— С бубенчиками лошади, наверно, веселее?

Лошадь пренебрежительно прошептала: «Пш-пш, пш-пш». Но Королю показалось, что думала она это несерьезно, поскольку шепот раздался очень уж близко от места, где сидел он.

— Бубенчики ради торжественности, — объяснил Ветер важно. — Я же Лоцман Счастья. Нельзя без торжественности. Эхе-е!

«Эхе-е!» — повторило эхо.

А сани скользили по дороге уже в лесу Смотригора. Лес как лес, красивые прямые сосны, густые пышные ельники — исключительно красиво. Не сговариваясь, все замолчали. Только лошадь опять сказала: «Хр-р-р».

— Хе-хее, место так себе… Нехорошее, — проговорил Ветер.

Один Иван не знал, что делалось в этом лесу в немецкое время.

— Много зла, — сказал Ветер, — то здесь, то в другом месте, то в одной, то в другой стране… И никто никогда не в состоянии этот процесс остановить… В мире добра-то тоже достаточно, но зла как будто больше… А кто конкретно ответит за все эти злодеяния?

— Немцы, — сказал Маленький Иван строго.

— А в замке? — спросил Король с вызовом. — Русские?

Лошадь сказала: «Хр-р-р».

— Я тоже русский, — сказал Маленький Иван, — я же не виноват, — голос Ивана становился опять хриплым.

— А Лилиан — немка, — сказал Король, — а она разве виновата? А Скелет? Русским помогает и меня избил, — констатировал Король с обидой.

— Алфред тоже немцам помогал, — прозвучал робкий голос Ивана, которому не хотелось обидеть друга, но ведь справедливо же…

Все задумались. Лошадь сказала: «Хр-р-р», бубенчики позванивали.

— Вас-то не в чем винить, — произнес Ветер задумчиво, — но жизнь у вас впереди, а в мире все больше и больше распространяется микроб жадности… Как бы и вы не заразились…

— Больше всех виноваты, которые и нашим и вашим, — прозвучал снова хриплый голос Ивана, — всякие там векшели, потому и повесили. Раз топили, раз повесили…

Иван обрадовался возможности отвлечься от своих слов про Алфреда, все засмеялись, и как-то странно звучал их смех в этом тихом лесу, где совершались такие дела…

— Жили на Острове земледельцы и рыбаки, — разговорился Ветер с ребятами, как со взрослыми, — политикой интересовались, но что они знали? Ни про Ежова, ни про Берию… Про Гитлера, что какой-то еврей у него кошелек украл… Говорили про Сталина, что без пяти минут солнце; погрелись в его лучах островитяне — обожглись, немцы примчались ожоги лечить — залечили вот… Что-то еще говорят про Божью Милость!..

С ребятами на Острове в большинстве все взрослые именно так себя и вели — относились как к взрослым, потому что сами островитяне чаще встречались по-детски простые, бесхитростные, а дети теперь успели уже повидать в жизни такое, что иному взрослому и не снилось.

Тут и Король поведал о том, что случилось в Розвальнях на Малом Ару, и про картину Калитко с красными следами на снегу; рассказывал торопливо. Ветер, оказывается, про Ару уже слышал. Тут и Иван поведал, в свою очередь, о том, что произошло на самом деле в ателье Калитко. А Ветер, послушав, вскричал:

— С вами не заскучаешь!

Иван, имея в виду людей на Малом Ару, спросил тихим голосом:

— А они хорошие были?

— Конечно, — ответил Король.

— Но почему?..

Смысл вопроса понятен. Но кто мог ответить?

— Ты раньше видел, как убивают? — спросил Иван, адресуясь к Королю из-за спины Ветра. И Король рассказал, что видел давно, как застрелили солдата.

— Немца?

— Не. Русского.

— Немцы?

— Русский, наверно, немцев тогда не было, то было не в немецкое время.

— Энкаведешник, — сообразил Иван. — Непонятно.

— Непонятно, — вздохнул Король.

— Микробы, — определил Ветер. И, обратясь вежливо к лошади, которая стояла, пошевеливая ушами, попросил ее не подслушивать, а заниматься своим делом. Лошадь ответила: «Хр-р-р» — и пошла-таки. Бубенчики снова зазвенели.

— Отчего в мире вражда?

Эта мысль уже сколько времени не давала Королю покоя. Кого бы он деликатно ни расспрашивал, никто на его вопрос конкретного ответа не давал. Лоцман Счастья взъерошил свою шикарную бороду, очищая ее от снежинок. Обратившись к Королю, сказал авторитетно:

— От жадности она и происходит.

— А жадность?

— От зависти.

— А зависть?

— От глупости.

— А глупость?

— От лени, разумеется. Если человек ленив учиться — он глуп, ему тогда нечего есть, ведь лень работать руками, а чтобы головой — глуп. И завидует тому, у кого всего больше, чем у него. И уже за это ненавидит и стремится отнять силой то, что другой приобрел умом или трудом.

— А при чем тогда евреи?

Этот вопрос для Ветра оказался неожиданным. Он с удивлением уставился на невозмутимого Короля. Король разъяснил: когда-то в торжественной комнате в небесно-синем доме доктор Килк говорил, что во всем виноваты евреи. Ветру смешно, трясет бородой и хохочет — хорошо, когда есть борода.

— Ветер разный бывает, — начал он лукаво, — один с юга дует, другой — с севера, третий — с востока, четвертый — с запада. Один ветер знает об одном, другой — о другом. Обо всем же не знают и все ветры, а я и подавно. Но карают всегда виноватых — это я знаю точно, а виноват почему-то всегда тот, у кого есть; а есть у того, кто умеет, а умеет — кто знает… Вот и пришли туда, откуда начали: микробы жадности от дураков, завистливых и подлых. А евреи… Они тут ни при чем. Хотя… Они, конечно, вовсе не стремятся собраться все вместе да хотя бы в Палестину — это только кажется, ведь невыгодно это им, ведь именно в том их сила, что разбросаны по всему свету; они таким образом во всей земной жизни участвуют. А может, и правы они, — Ветер задумался, почесывая бороду, — может, и надо бы рушить все границы, чтобы смешались все народы, чтобы разделялись люди мира не по национальному образу, а нравственному, чтобы образовались тогда общечеловеческие законы, определяющие границы добра и зла, независимо от того, какого ты цвета и на каком языке жалуешься… Эге-ге-ге!.. И я бы, вольный как ветер, мотался бы в Скандинавию, женить их на островитянках. Эге-е! Ого-о!