Чтение онлайн

Начальный спортивный разряд я выполнил на первых же соревнованиях. Продолжительные тренировки дали мне основательное владение техникой самых разных приемов штыкового боя. Один из моих первых боев запомнился особенно. Моим противником оказался один из тех рослых бойцов, сам вид которых меня некогда очень смутил. Мне у него удалось бой выиграть. Но потрясла меня не сама эта победа, а слезы на глазах моего противника сразу после боя, когда он, чертыхаясь, вслух сетовал на то, что «продул бой пацану». Вот так мы тогда взрослели…

Через год после начала моих тренировок я уже втянулся основательно в занятия штыковым боем, но их пришлось прекратить из-за каких-то «указаний сверху», запретивших юношам заниматься этим видом фехтования. Семен Яковлевич напомнил о моем давнем желании и его обещании давать мне уроки по фехтованию на шпагах. Дело быстро пошло, и через год я стал чемпионом Киева среди юношей. Учился я хорошо, школу закончил с медалью, и Семен Яковлевич стал усиленно агитировать меня поступать в институт физической культуры. Пожалуй, впервые я тогда его не послушался, так как не видел спорт в качестве основного дела своей жизни. Однако когда я сунулся было поступать в Киевский политехнический институт, то мне на вступительном экзамене (медалистам надо было сдать один экзамен) поставили тройку, да еще ехидно заметили, что с моими знаниями учиться в вузе я не смогу. Что-то похожее сказали и моему однокласснику, отважившемуся с его еврейской фамилией так же сунуться в этот же вуз. С моими «оппонентами» тогда я был категорически не согласен, потому что, скучая в ожидании беседы с ними после подготовки ответа на экзаменационный билет, успел решить задачки девушке, сидевшей неподалеку и попросившей меня о помощи. Школьная привычка… К слову, затем я узнал, что в институт она со своей четверкой прошла.

К тому времени я уже имел представление о геофизике и пошел учиться по этой специальности в Киевский геологоразведочный техникум. Занятия спортом я не бросил, и еще через год стал чемпионом спартакиады Киева. Однако Семен Яковлевич, сильно огорчившись моим непослушанием, заметно охладел ко мне. Да и что можно было теперь ожидать тренеру от человека, заболевшего тягой к геологическим экспедициям?.. Я и сам начал привыкать к мысли, что с этим видом спорта надо будет кончать, учитывая трудности, связанные с потерей спортивной формы в течение продолжительных полевых сезонов.

Техникум я окончил с отличием и был включен в «5% выпуска», что давало мне право сразу же поступать в вуз без производственного стажа, а также распределиться работать в любую точку страны, включая Киев. Я тогда жил с мамой в коммунальной квартире, где проживало пять семей. Состав этой «коммуналки» был довольно необычен. Одну из комнат занимал бывший партизан с женой и дочкой, другую – отсидевший свою «десятку» бывший полицай с дочкой и внучкой. Мы вдвоем размещались в небольшой комнатке, отгороженной от кухни тонкой перегородкой. Перегородка эта всякий раз колебалась, когда хлопали кухонной дверью, и от таких хлопков время от времени падали развешанные на ней фотопортреты. Портрет Сонечки, своей младшей сестры, мама, в конце концов, убрала со стены и нашла для него более надежное место. Красавица Сонечка вместе с престарелыми родителями и двумя своими детьми «пошли по приказу» в Бабий Яр. В свободное от учебы время я проводил в спортзале, с друзьями и в библиотеках, так как условий для занятий дома практически не было, а перед сном всякий раз из-за недостатка места мне приходилось ставить раскладушку. Эта теснота тяготила. Меня манили дали, и я взял направление в Таджикистан. Почему туда? Потому что во время войны мы несколько лет прожили в этом гостеприимном крае, о котором у меня остались самые лучшие воспоминания. Собираясь на фронт, мой отец отправил нас в начале войны туда в эвакуацию в том, в чем мы были. Получилось это неожиданно, так что документы у нас с собой были далеко не все. Взамен моего подлинного свидетельства о рождении в городе Василькове Киевской области, таджики выдали бумагу, в соответствии с которой я стал уроженцем города Сталинабада. А когда мне выдавали паспорт, то доказать истину оказалось делом трудным, и пришлось махнуть рукой на эту ляпу. Зато как было занятно наблюдать широкую улыбку кадровика Таджикской геофизической экспедиции, когда он, раскрыв мой паспорт, воскликнул: «Ба! Да ты же наш национальный кадр!». Запомнилась редкая фамилия этого симпатичного человека – Тамара (он, кажется, был из цыган).

В ожидании отъезда в геофизическую партию я шатался по городу (тогда это еще был Сталинабад, затем – Душанбе) и забрел на стадион. В одном из залов тренировались фехтовальщики. Слово за слово – и меня пригласили принять участие в первенстве города, которое намечалось на следующий день. Поучаствовал я в этих соревнованиях и занял первое место в фехтовании на шпагах. Через пару дней я уехал в полевой отряд на участок работ, расположенный недалеко от афганской границы.

Работа мне была под силу, я с ней справлялся. Но вскоре выяснилось, что геофизический метод, которым проводились работы, в данном районе является крайне неэффективным. Времяемкие работы почти не давали результата, и страдали больше всего от этого рабочие (недавние зэки и совсем молодые ребята – выпускники исправительно-трудовой колонии), которые были на сдельной оплате труда. Ситуация складывалась тупиковая, а к переходу на другой геофизический метод экспедиция не была готова – не хватало соответствующей аппаратуры. Пришлось ждать, ничего другого не оставалось. Вскоре, однако, пришла телеграмма, в соответствии с которой меня вызывали на сборы к предстоящей спартакиаде СССР, где я должен был выступить в составе команды Таджикистана.

Спартакиада проходила в Москве. Выступил я на ней довольно скверно, но воспользовался пребыванием в столице для того, чтобы попытаться поступить в вуз. Все пять экзаменов сдал на-отлично. Я пребывал в раздумье, но сомнения мои рассеял кадровик Тамара, когда я вернулся из Москвы в Таджикистан. Он убедил меня прервать на этом мою работу и вернуться в Москву, что я и сделал. К слову, экзамены в Москве явили собой полнейший контраст той иезуитской экзекуции, которую мне когда-то устроили экзаменаторы при попытке поступить в киевский вуз. Более того, запаса моих знаний хватило-таки не только для того, чтобы учиться в вузе, но окончить Московский университет с отличием.

Во время учебы в Москве я возобновил занятия фехтованием. Пару раз был чемпионом МГУ по фехтованию на шпагах. Кроме того, занимался тренерской работой, что являлось ощутимым подспорьем к скромной студенческой стипендии.

Семен Яковлевич Колчинский оказал вполне ощутимое влияние на линию моей судьбы. Если бы не его уроки, всё могло бы сложиться по-иному. И дело наверняка не в технике фехтования, которой он обучал своих учеников. Он воспитывал из нас полноценных личностей, которым ранее, до знакомства с ним, так не хватало мужского начала в их семейном окружении. Он прививал нам уверенность в морально-волевом превосходстве над будущими противниками, которые могут встретиться не только на фехтовальной дорожке. Он учил нас не унывать после поражений, а упорно трудиться, нацеливая себя на победу. Его школа в полной мере пригодилась мне и в последующей жизни, когда было уже не до регулярных занятий спортом.

Много лет я с Семеном Яковлевичем не виделся. Помог случай. В один из его юбилеев в том же ресторане, где отмечали это событие, случайно оказался мой брат Семен. Они познакомились, и вскоре после этого мои контакты с Семеном Яковлевичем возобновились. Мы с ним переписывались, и время от времени перезванивались. Он был очень рад тому, что мои профессиональные успехи я связывал с той закалкой в юности, которую он смог обеспечить своим ученикам. Сетовал в своих письмах на трудности, связанные с высокой стоимостью спортивного снаряжения, недовольством родителей его учеников, на плечи которых стали все больше перекладывать расходы на подготовку и поездки к местам проведения соревнований. Большое огорчение вызывали у него перегрузки ребят в их школах, гимназиях и лицеях, из-за которых они с трудом выкраивали время на спорт, вырастая физически не вполне развитыми.

Мне запомнились приятные встречи и застолья, которые Семен Яковлевич иногда устраивал у себя дома. Его лишенная какой-либо роскоши квартира напоминала музей, уставленный спортивными кубками и фехтовальным оружием. За столом хозяин квартиры всегда был неизменно весел и остроумен. Сам он из напитков, зная в них толк, неизменно предпочитал украинскую самогонку. Конечно же, в небольших дозах.

…С множеством учеников Семена Яковлевича, людей разных профессий, мне довелось увидеться на гражданской панихиде и в переполненном зале на поминальной трапезе, когда его не стало. Многие из них мне были знакомы еще с юности. Например, бывший рапирист профессор Станислав Ошкадеров, выбравший для себя в качестве основного дела жизни металлофизику и ставший трижды лауреатом Государственных премий.

Арзика на цепь посадили еще щенком. Он быстро понял, чего от него хотят хозяева, и лаял, почти не переставая, носясь вдоль низенького заборчика, разделяющего огород от двора. В огороде стоял сарай, в котором похрюкивала свинья. Ее-то и должен был круглосуточно охранять Арзик от недобрых рук. Когда его хозяйка, Настасья Ивановна, возилась на огороде или в сарае, Арзик отдыхал, подавая голос лишь тогда, когда кто-то приближался к хозяйскому дому, проходя мимо по улице.

С Арзиком я познакомился, когда с моим коллегой Геной снял на время комнату у хозяев этого злобного на вид пса непонятной породы. Настасья Ивановна, перечисляя условия, которые нам надо было выполнять на время проживания в ее доме, предупредила: «К Арзику не подходить – порвёт!». Мы с Геной и без этого предупреждения не допускали даже саму возможность контакта с Арзиком, у которого глаза постоянно наливались кровью от неистового лая. Наша хозяйка не сомневалась в том, что Арзик порвет каждого, кто посмеет к нему приблизиться.