Чтение онлайн

–  Сколько лет прошло, - говорит Павел Дмитриевич, - а все не могу понять: неужели гитлеровцы нас не видели? Не могли не видеть! Но издалека, вероятно, приняли нас за своих солдат. И в самом деле, шли мы походным строем, как поется в песне, "оружьем на солнце сверкая", твердо и уверенно, не подавая и тени тревоги. На территории Эстонии давно прекратились бои, и оккупантам, видимо, в голову не приходило, что у них буквально под носом шагает отряд красноармейцев из Таллина.

Признаться, на последнем этапе тяжелого пути нам, несомненно, повезло. Эстония осталась позади. Предстояло пройти еще сотни километров, но близость встречи с товарищами по оружию придавала бодрости всему маленькому отряду. Ровно через два месяца после тревожной ночи на 29 августа мы вышли из тыла врага с оружием и партийно-комсомольскими документами в районе озера Селигер, где встретились с частями 33-й стрелковой дивизии.

О боевом пути воинов 31-го стрелкового отдельного дивизиона подробно рассказал П. Д. Бублик в своей книге "От Таллина до Селигера", изданной в Эстонии.

Как же сложилась потом судьба Павла Дмитриевича Бублика?

–  После возвращения на советскую территорию я остался на политработе. Меня избрали секретарем партбюро запасного стрелкового полка 4-й ударной армии. Полком командовал замечательный воин и хороший человек подполковник Сергей Иванович Жемеркин, а комиссаром был старший батальонный комиссар Николай Александрович Никулин. Услышав, какую должность мне предстоит занять, я смутился, пробовал отговариваться: я совсем молодой коммунист, не имею даже звания политрука. А среди политсостава полка сто двадцать коммунистов и комсомольцев, есть члены партии с большим стажем, по званию батальонные комиссары, призванные из запаса. Какой же я для них авторитет?

–  В гражданскую войну, - ответил мне Никулин, - я был таким же молодым коммунистом, как ты сейчас. И тем не менее партия поставила меня комиссаром полка. А то, что сегодня в нашем полку есть коммунисты с солидным стажем и опытом работы, так это твое счастье. Будешь у них учиться. И, наконец, к чему твои возражения, когда решение уже принято. А это для нас с тобой закон!

Доводы были правильные. Осталось только поблагодарить за оказанное доверие. С тех пор и началась моя жизнь политработника. На политработе я находился около тридцати лет. Воспитывал подчиненных и сам непрерывно учился.

Уроки войны закрепились в сердце и памяти с первого сигнала тревоги и до отбоя. Впрочем, отбоя для меня пока нет, - улыбнулся Павел Дмитриевич. Живу на Украине, в сравнительно тихом городке Украинка на берегу Днепра. Но голова и руки по-прежнему заняты делом. Сын уже офицер Советской Армии, а я - внештатный воспитатель школьников. Занимался с ребятами полных шесть лет, начиная с пятого класса, а затем принял восьмой класс и через три года выпустил моих питомцев в жизнь.

Часто посещаю уроки, хожу на родительские собрания, еженедельно провожу, как у нас называется, классные часы. Ребята меня любят, доверяют. Как-никак я для них не просто дежурный воспитатель, а человек из огненной купели...

Бессмертный дивизион

Несколько лет назад почта доставила мне большой пакет. В нем две толстые папки. На обложке надпись; "Черновые записки о былых делах и походах полковника в отставке Котова Егора Ивановича". Я очень обрадовался. Это все равно что через сорок лет получить письмо от человека, которого знал на войне и сохранил о нем самые светлые воспоминания. А он был во многих отношениях неподражаем. Я и сейчас вижу его на КП на удивление спокойного, невозмутимого, даже если кругом настоящий ад. Писатель Вишневский, с которым мы бывали у Котова, говорил: "Вот такими людьми во все века держалась земля русская". В Таллине в 1941 году он был командиром 10-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона. В числе первых дивизион принял на себя удар немецкой пехоты, прорывавшейся в Таллин, и до самого последнего дня обороны действовал на восточном секторе фронта.

Это был героический дивизион - не случайно он упоминается в воспоминаниях адмиралов В. Ф. Трибуца, Ю. А. Пантелеева, А. А. Сагояна. Но скупы воспоминания адмиралов, и это естественно - для них действия бойцов и командиров дивизиона были лишь частью общей операции - дивизион выполнял задачу, и выполнял ее достойно, откуда благодарная память адмиралов, но ведь для сотен людей дивизиона это была жизнь, а для многих - и смерть! И для людской памяти мало строчек: "Особо героически действовали батареи 10-го отдельного зенитно-артиллерийского дивизиона..." И тогда появляются вот такие толстые папки, в которых хранятся и будут храниться для потомства воспоминания героев о молодости, о славе, чести, о подвигах и победах, о которых порою не упоминала даже дивизионная газета, о поражениях, оплаченных высочайшей ценой, о героизме, самоотверженности, о гибели друзей.

Егор Иванович Котов провел колоссальную работу - собрал и записал историю своего дивизиона. Неоценимый труд для военных историков!

Я листаю страницы своих журналистских блокнотов того времени. К сожалению, многое было записано карандашом и просто-напросто стерлось, а многое сейчас уже не поддается расшифровке. По крайней мере, я был уверен в этом: множество раз просматривал их, всякий раз огорчался и ругал себя - ну хотя бы чуть-чуть подробнее, хотя бы вот в этом, отчеркнутом месте, видимо, что-то важное записал и пометил - не забыть! Так вот это "не забыть" осталось, а что надо было не забыть - вспомнить не могу...

Я открываю воспоминания Егора Ивановича, стараюсь найти те события, числа, людей - ведь мы не раз были рядом... И вдруг между скупыми строчками воспоминаний и моих записей начинает возникать что-то трудно определимое, какое-то поле напряжения, какие-то нити, тайные, невидимые, связывающие их...

"23-24 августа 1941 года фашистским войскам удалось вклиниться в расположение нашей обороны в районе Вяо-Муга и потеснить наши части..."

Я помню эти страшные дни и ночи: фашисты рвались к Таллину, они видели его, расстреливали из орудий, наши держались, цепляясь за каждый камень, окапываясь и огрызаясь огнем... И вдруг сообщение, вспомнился даже рассыльный - рыжий, веснушчатый парень, который его принес, - 105-я батарея 10-го дивизиона не отступила, осталась на позициях и громит врага, находясь впереди стрелковых частей. Вот она, запись: не забыть!

"На помощь бросили прожекторную роту. Командир - Николай Ильич Родионов. Кончился боезапас, и прожектористы завязали рукопашный бой. Отступить - открыть путь к Таллину. Погиб командир прожектористов Родионов. Тяжело ранен командир 105-й батареи Колпаков. Его вынес с поля боя дальномерщик Рыбкин. Вернулся обратно и был убит..."

Те подробности, которых не было в моих записях, я нашел в воспоминаниях Е. И. Котова: "Когда радист 105-й батареи комсомолец Костя Кулаков сообщил, что батарея перешла в штыковую атаку, мы с комиссаром дивизиона Сергеем Дмитриевичем Бирюковым очень встревожились, не могли понять, почему они не пустили в ход свое основное оружие - пушки, в чем там дело? Прибежали на батарею и убедились, что снаряды у них кончились и ничего другого не оставалось, как пустить в ход ручное оружие. Хотя атака немцев была отбита, но бой еще продолжался. В радиорубке мы застали лежавшего на спине побелевшего Костю Кулакова. Он до последнего мгновения выполнял свой воинский долг. Он зажал в зубах два конца перебитого провода. Очевидно, смерть настигла его в те минуты, когда он пытался срастить провод и восстановить нарушенную врагом связь. Едва мы успели передать на КП дивизиона краткие сведения об обстановке, как тут же немецкая мина угодила в радиорубку, и Сергея Дмитриевича тяжело ранило в живот. По дороге в госпиталь он скончался. Так мы потеряли нашего героического паренька Костю Кулакова и дорогого друга военкома Бирюкова. Для меня это на всю жизнь незаживающая рана".

Мне не удалось тогда побывать на 105-й батарее 10-го дивизиона, не удалось найти командира ее лейтенанта Евгения Петровича Колпакова. Я помнил его еще, пожалуй, с тех дней, когда 10-й дивизион только прибыл на позиции. Была какая-то особая мудрость во всем, что делалось на этой батарее. Помню старый заброшенный сарай, превращенный в камбуз, прекрасные позиции, отрытые бойцами, были на батарее и запасные позиции и ложные - батарейцы установили, чуть замаскировав, для вида, бревна, подняв их к небу, а на концы их надели консервные банки, блестевшие в солнечную погоду. Могучий, с прекрасной белозубой улыбкой Евгений Петрович рассказывал, весело сверкая глазами, как еще в июле девятка фашистских "юнкерсов", построившись в круг, карусель, как тогда говорили, принялась бомбить, утюжить эти самые бревна, украшенные консервными банками. Он запомнился мне: красивый, высокий лейтенант, уверенный в себе, в своих батарейцах, преданный своей флотской службе, любимец - это было видно по всему - своих бойцов-зенитчиков. И не случайно 105-я батарея вошла в историю обороны Таллина, - подвиг ее был подготовлен много раньше, может быть, в те дни еще, когда только формировался дивизион в колыбели русской морской славы - в Кронштадте, на базе старейшего в нашей стране 1-го Краснознаменного зенитного артиллерийского полка Краснознаменного Балтфлота, а средний и младший командный состав был подобран из воинских частей Кронштадтской военно-морской базы.

В ночь с 25 на 26 августа противник прорвал линию обороны, и вышел к парку Кадриорг, оказавшись справа от позиций 105-й батареи, и отступать некуда, позади Таллин. Гром орудий и стрекотанье автоматов, взрывы мин, снарядов, гул самолетов, завывание тяжелых снарядов береговых батарей и кораблей, пролетавших над позициями, - все это слилось в единый протяжный гул. Невозможно было разобрать человеческую речь, трудно управлять боем. Батарея почти в упор стреляла по врагу, подавляя огневые точки, картечью и шрапнелью разя живую силу. От напряженной стрельбы стволы орудий раскалились докрасна - из-за этого обратный накат стволов после выстрелов стал медленным. Прокопченные, задыхающиеся от пыли и пороховой гари заряжающие упирались в казенник, толкали стволы, стремясь поскорее вернуть в исходное, годное для стрельбы положение. Это помогало мало. Приходилось опускать в холодную воду одеяла, простыни и накрывать ими откатные части орудий.