Чтение онлайн

А потом волшебник взглянул на меня.

Я поняла, что никто еще не смотрел на меня, не смотрел по-настоящему. Наверное, подумала я, это потому, что люди наперед видели историю моей жизни, прямую, как ухабистый проселок, — именно так я сама видела свою жизнь. Ни мужа, ни детей. И не стоит надеяться, что какой-нибудь ухажер прижмет меня к стене и задерет юбки.

Будь я старухой, чей брачный возраст остался далеко позади, мне было бы проще; но если ты девушка, вокруг которой должны увиваться парни с цветочками и прочей чепухой, — о, это совсем другое.

Но волшебник смотрел на меня. Так, что потребовалось бы новое слово для «смотреть». Не просто взгляд, брошенный в том или ином направлении.

Я могла бы сказать, что в тот момент для меня не существовало никого, кроме нас с ним, могла бы сказать, что звуки утихли, что его взгляд ощущался как нечто реальное и острое, пронзающее насквозь. Все эти слова были бы верными, но не в том смысле, в каком их используют влюбленные.

Когда-то мне в ногу воткнулся огромный шип якорца — эти цветы росли у колодца; шип прошел между двумя косточками и проткнул ногу насквозь; белое острие порозовело от моей крови. На долю секунды, до боли, когда шип проделывал свой путь через мою плоть, мне стало горячо, остро и почти хорошо. Вот что я почувствовала в ту минуту, ощутив на себе взгляд волшебника, почувствовала всем телом, с ног до головы; самые потаенные места моего тела свело тянущей судорогой.

Я отчетливо увидела его лицо — крупный нос-клюв, рот, уголки которого тянулись кверху, раскидистые черные брови, серо-голубые глаза под ними, и кудри, которые то и дело надо было отбрасывать с лица, чтобы открыть резко очерченный подбородок, и длинная шея, белая и гладкая — как у зайцев, которых резал и потрошил в лесу Па.

Когда волшебник скрылся в карете, мне показалось, что из меня выдергивают кишки, как во время месячных кровотечений. Я попыталась устоять на ногах, но шлепнулась на задницу, прямо в лужу, юбки раскинулись вокруг меня огромной уродливой кувшинкой, в центре которой сидела я — лягушка-квакушка.

— Фосс, ты хорошо себя чувствуешь?

Чьи-то руки подняли меня, отряхнули, но платье было уже не спасти. Я что-то пробормотала, растолкала народ и вернулась в лавку.

— Что с тобой стряслось? — спросил Па.

— Упала.

— Иди приведи себя в порядок.

Па спасло от заушины (за то, что указал на очевидное) только то, что меня все еще шатало после Взгляда волшебника.

— Головой ударилась? — спросил Па.

У меня, наверное, был обморочный вид.

— Может быть, — сказала я. — Наверное, мне лучше прилечь.

Па фыркнул в усы, но что ему оставалось, кроме как сказать «ладно»?

Когда я тащилась вверх по лестнице, он крикнул мне в спину:

— Надо же — волшебник! Кто бы мог подумать?

Глава 4

Я лежала в кровати, и тело у меня гудело и спорило, словно улей, полный пчел. Карета укатила. Я слышала, как она громыхает и постукивает, и мне казалось, что какую-то часть меня волочет за каретой, как на веревке.

Неужели так чувствовали себя мужчины, когда приезжали волшебницы? Может, я поспешила, сведя все их чувства к бугру на ширинке и воспоминаниям о хорошеньком личике, после которых несчастным приходилось вступать в сражение с собой под одеялом?

Наверное, не я одна так мучаюсь, твердила я себе; волшебник наверняка проделал то же самое еще с кем-нибудь из толпы. Так оно и бывает. Просто я единственная из всех шлепнулась на задницу при всем честном народе. И все же руки и ноги покалывало, они жаловались, они жили собственной жизнью! Я лежала неподвижно, но сердце колотилось, как после бега.

Я проспала остаток дня и всю ночь; сны обвивали меня, словно лозы, выдавливали из меня всю волю к борьбе, поэтому проснулась я в жару, всклоченная и разбитая.

Когда я сползла с лестницы, Па присвистнул сквозь зубы:

— Тебя как глодали всю ночь.

— Спасибо, Па.

— Поспала хоть немного?

— Да.

— Ты не заболела? — Он неловко подошел ко мне и потрогал лоб. — Тебя как поджарили. Хоть на стол подавай.

Заболела. Может, я заболела? Хорошо бы.

— Наверное, я что-то подхватила.

— Тогда тебе лучше не крутиться возле мяса. Отправляйся в постель.

Мысль о ней меня не прельщала. От постели после этой ночи осталось отсыревшее черт знает что; простыня наполовину сползла и тянулась по полу, а подушка насквозь промокла.

— Лучше схожу прогуляюсь. Проветрюсь.

— Ладно. Но потом — в постель, ясно? Я не могу отправить тебя в отпуск. — Па говорил строгим голосом, но я знала, что он шутит. Он любил меня, правда любил. Больше, чем я заслуживала. Я ни на минуту не забывала о том, что мама умерла, рожая меня, и знала, что отец горюет по ней, но меня он не винил. Я понимала, как мне повезло.

— Я ненадолго, Па.

***

Площадь уже вернулась к обычной жизни. Никто не стоял, вылупив глаза. Обычная толпа из лоточников и людей: спорят, сплетничают, транжирят время. Я уставилась в лужу, в которую упала накануне. Кто-то сказал:

— Фосс, с тобой все в порядке?

Передо мной стояла Холли, моя сверстница. И к тому же одна из самых хорошеньких и добросердечных девушек. Она вечно выхаживала птиц со сломанными крыльями или слепых котят; мне она рвалась причинить добро по той же причине. По-моему, будь ее воля, она и меня посадила бы в коробку, унесла домой и дала сосать пропитанную молоком тряпицу.

— В полном, — отозвалась я.

— А мы как раз говорили про волшебника, — сказала Холли.

Рядом с ней стояла стайка других девушек, поголовно хорошеньких, потому что большинство девушек — хорошенькие.

— А-а. — Я постаралась скрыть свой интерес.

— Сегодня никто из нас глаз не сомкнул, — пожаловалась какая-то девушка.

Я подняла голову и посмотрела на нее.

— Дурные сны? Заболела?

Может, не одна я так мучилась.

— Нет. Просто все думала о нем, — вздохнула другая.

— Он такой красивый! — прибавила третья, и тут все они пустились щебетать:

— Он и должен быть красивым. Если он такой же, как те дамы.

— Думаешь, они умеют менять себе лица?

— Как, по-твоему, они вообще люди?

— Мне кажется, они люди вроде нас, — сказала Холли. Как же еще ей могло казаться.

— А ты, Фосс, что думаешь? — спросил кто-то, осторожно приглашая меня к разговору.

— Я думаю, что они привозят беду, — сказала я. — И я бы предпочла, чтобы они возили эту беду не к нам, а куда-нибудь еще.