Чтение онлайн

— А как теперь его семья?

— Жена врач, в деревню работать уехала, так что нужды они не узнают. Но человека жалко, ох как жалко!

— Выпьем за Михаила Силовановича, за нашего Михо!

Мама попросила слова, встала.

— Хочу, чтобы мы выпили за всех добрых, честных и благородных, — она хотела добавить еще что-то, не нашла слов, на глаза опять набежали слезы. — Верю, жив он! Не может быть, чтобы судьба распорядилась так несправедливо!.. И еще я хочу предложить тост за нашего спасителя — хирурга Ахметели! За всех вас, за всех! Спасибо вам, люди!

Она села и тихо заплакала от переполнявших ее чувств.

— Ну не надо, не надо, — попросил папа.

— Нервы, — вздохнул дядя Резо.

— Плакать сегодня нельзя, сегодня праздник, — бодрым тоном проговорил дядя Эвгени. — Помощник! Почему не помогаешь тамаде? Наполни стаканы!

И дядя Ило провозгласил тост за детей, за всех сразу, и закончил его так:

— Рельсы бегут издалека — рельсы жизни нашей, работы, судьбы. И они не обрываются, несмотря ни на что — убегают вдаль… Дети достойно продолжат наш путь. Таков закон жизни. Ради этого мы боролись, трудились и трудимся, приносим жертвы… Что будет, кто знает?..

— Говорят, если войны не будет, Советский Союз в 1960 году станет самой сильной и самой богатой страной мира, — сказал Коля.

— Да, да, говорят, транспорт будет бесплатный и хлеб, — поторопилась обрадовать всех тетя Адель.

— И кино будет бесплатное, и кино, — добавила я.

— Я не доживу, — вздохнула мама.

— Почему? — спросил папа.

— Слишком много пережито.

— Ничего, доживем. Обязательно доживем! Извини, тамада, перебили. Слушаем тебя.

Позволив выговориться нашей недисциплинированной семье, дядя Ило, ничуть не снижая пафоса, с чувством повторил:

— Что будет, кто знает?.. Но… Как сказал Шота Руставели: «Зло сразив, добро пребудет в этом мире безраздельно». Да здравствует победа разума и добра! — И он в полный голос запел «Мравалжамиэр». Мужчины дружно подхватили.

Это был настоящий гиж-марти. То жарко — солнце во все лопатки, то сильные, холодные ветры с дождями — промозгло, как в январе. А в середине апреля зеленую траву вдруг покрыл снег. Потом начались грозы с жуткими раскатами грома. Тетя Тамара, боявшаяся пожаров, каждый раз кричала в панике:

— Закрывайте форточки! Скорей! Молния втягивается сквозняком!

И мы бежали, запирали форточки на крючки и глядели на громыхающее в молниях небо.

Накануне майских праздников разразился такой ливень, что мутный, несущийся с гор поток рокотал, волоча по мостовой камни, под самыми окнами. Если помнить, что улица была наклонена в нашу сторону, можно себе представить, какой водоворот образовался на нашем тротуаре. Было страшно. Штукатурка на потолке в дядиной комнате намокала все сильнее и сильнее, дядя полез на чердак, вылил в чердачное окно набравшуюся в тазы воду и снова подставил тазы под протекающие в крыше места.

— Что ж? На чердак лезть придется? — нервно хохотнула тетя Тамара.

Фантазия моя разыгралась: это было бы здорово — сидеть, прижавшись друг к другу, под крышей, по которой гулко барабанит дождь, и смотреть через чердачное окно, словно мы в бушующем океане и наш «корабль» швыряет по воле волн туда и сюда.

— Тетя Тамара, а правда: давайте залезем!

Мама и тетя Адель поспешно переходили от окна к окну.

— Какое счастье, что пурня [44] и сад Кипиани заслоняют от этой стихии!

— Неужели вода еще поднимется?

— А где Эрнест? Ему давно пора быть дома.

— Застрял где-нибудь.

— Что-то в последнее время он часто где-то застревает. Опять, наверно, какие-нибудь общественные дела, а собственная крыша течет.

— Глядите! Вода подобралась к самым стеклам!

Дядя Эмиль прошел в галерею, рывком открыл окно, крикнул через завесу дождя:

— Дарья Петровна! Тоня! Если вам страшно, поднимайтесь к нам! В случае чего можно будет залезть на чердак!

Во дворе воды было по щиколотку — сад Кипиани и тут служил заслоном. Но если ливень усилится…

— Вай, вай! — прокричала из флигеля Дарья Петровна. Всплеснула руками, скрылась в комнате, снова появилась в дверях галереи. — Течет, течет! Штукатурка на потолке сейчас отвалится! Эс рага ариа [45] , а? В райсовет завтра же пойду, пусть вас оштрафуют!

— Гренон де шье [46] ,— буркнул себе под нос дядя. — Тоня, Тоня, а у вас?

— Течет!

Но минут через двадцать дождь почти прекратился, вода стала быстро спадать, заблестело солнце. Крикнув «ура», Алешка сел на балконе, разулся, мы тоже, в таких случаях обувь приходилось беречь, и через минуту наша четверка выскочила на улицу. Поток уже уменьшился и бежал у тротуара, там, где красовались недавно проложенные новые трамвайные пути. Во всем нашем районе переменили рельсы, и мы распростились со старым привычным джобаханом. В Грма-Геле и к нам на Лоткинскую пошел ширококолейный трамвай с прицепом. Он теперь поднимался до самого верха улицы Чодришвили, заворачивал и с необычайно победным визгом и звоном выкатывался из-за пурни на Лоткинскую.

Во время ливней джобахан на нашу гору обычно не ходил. Застревал где-нибудь в пути. Не видно было и нового трамвая. Прыгая по воде по занесенным глиной рельсам, мы ловили ртом капли дождя, а Белка, мокрая, смешная, моталась следом, путалась под ногами, и мы с хохотом валились вместе с ней в поток. Жарко припекало солнце, шли люди с работы. Мы маршировали по воде и орали вовсю:

Напрыгавшись вволю, стали бродить по улице. Вся она была загромождена вывороченными из мостовой камнями, всюду горбились наносы глины и песка вперемежку с мусором и разными вещами: сплющенная кастрюля, ботинок, полотенце, табуретка… Видно, на горе размыло какие-то домишки. А люди спаслись?

— Наш новоиспеченный у Надзаладеви с рельсов соскочил, чуть в депо не въехал, — сказал с усмешкой один прохожий другому.

Мы побежали вниз, к депо. Конечно, событие, как всегда, было преувеличено. Наш трамвай, не сумев повернуть, действительно соскочил с рельсов, но продвинулся вперед, в сторону депо метра на два. Задние буфера прицепа и все колеса занесло песком и мусором, на перегороженной улице остановилось движение трамваев. Сбежались люди, подошли спрыгнувшие со своих трамваев кондукторы и вагоновожатые. Происшествие бурно обсуждалось на грузинском и русском языках. Пересыпали свою речь словечками из разных языков — это считалось шиком. Мол, и по-русски, и по-грузински понимаю до такой степени, что вах! Даже не чувствую, когда какие слова употребляю.