Чтение онлайн

— Если бы за него дали приличную сумму, — затосковала тетя Тамара.

— Ах, если бы мы нашли город, где все дешево! — воскликнула тетя Адель, — Кто хочет переехать в другой, с баснословной дешевизной город? — И она первая высоко подняла руку.

Я тоже подняла, Люся подняла обе руки.

— Надо сначала продать дом, — сказал папа.

— Вы как пьяные, — заметила мама, — или же ни о чем не хотите думать.

— А зачем? — дядя уже обиделся, и я знала: теперь он будет всячески противоречить.

— Что зачем?

— Продавать.

Дорогие мои, — сказала тетя Адель, — если мы не можем выяснить, где будем жить после продажи дома, как же продавать? Не будем же мы висеть в воздухе.

Я представила, как все мы висим в воздухе, и рассмеялась.

— Прекрати, — сказала мама.

Я прекратила.

— Если я перееду, то только в Батум, — упрямо твердил дядя.

— Знаете что, знаете что? — загорелась Люся. — поедемте на Дальний Восток!

— Да, да! — вскричала я. — В Комсомольск-на-Амуре!

Тетя Тамара усиленно рассматривала свои ногти.

В шесть часов вечера Витька и Кирилл уже сидели на тротуаре у сквера. Прибежали друг за дружкой сестры Барабулины, пришел Алешка. А Ростика нет. Я смотрела на угол, из-за которого должен был показаться он, и тосковала. Витька пояснил: Ростик всегда на свидания опаздывает. Как его старший брат, студент. Чтобы ждали и ценили.

— Мы, наверно, скоро уедем, — сказала я: хотелось, чтобы Ростик, когда придет, пожалел.

— Куда собрались?

— Не знаю. Может быть, в Комсомольск-на-Амуре.

— Все города одинаковы, — степенно сказал Кирилл. Болезнь не позволяла ему быть суетливым. — Кому хорошо живется, считает — хороший город, кому плохо, считает — плохой.

— Дом надо ремонтировать, — пояснила Люся, — и здесь страшная дороговизна.

— Зато всегда всё есть. А вон на Волге, например.

В двадцатом году во время голода люди друг друга ели.

— Неужели?

— Были случаи. Моя тетка рассказывала.

Как подошел Ростик, не заметили. Я обрадовалась. Он подарил мне розочку и стал напевать сквозь зубы:

— «Па-любил за пепельные ко-о-осы…»

Я тихонько вздохнула, ведь говорила в прошлом году маме: не подстригай мне волосы, еще немножко, и косичку смогу заплести, а она: «Зачем эта грива?»

Вот тебе и зачем.

В новом учебном году я наконец почувствовала, что совершенно органично слилась с коллективом. Класс просто не мог без меня жить, как, впрочем, и я без него.

— Ира, выйди из класса!

Я сделала вид, что не слышу.

— Ира, встань!

Встала.

— Чем вы там занимаетесь?

А мы селедку едим. Напротив нашей одноэтажной школы магазинчик, и я купил ее потому, что ничего другого там не оказалось. А буфет наш закрыт. Но мои друзья пришли в восторг: есть на немецком селедку — да ничего лучше и придумать нельзя! Наша компания занимает все последние парты, то есть галерку. Классная руководительница сказала, что на первых партах мы мозолили бы учителям глаза. Пожалуйста, не мозолим. И все равно учителя недовольны.

— Ира, я, кажется, спросила: чем вы там занимаетесь?

— Ничем!

— А почему смеетесь?

«Не можем разорвать селедку», — мысленно ответила я.

— Скажи стихотворение.

Я быстро протараторила:

Вир бауэн мотореп, Вир бауэн тракторен, Вир бауэн машинен, Вир бауэн турбинен!

— Ну вот видишь, — удовлетворенно проговорила наша немка, — урок ты знаешь.

Еще бы. Всю четверть учим это стихотворение.

— А почему ты так плохо ведешь себя?

Что ей ответить?

— Ты хуже всех, понимаешь, хуже всех! — снова взволновалась немка. — Такого ужасного ребенка я вообще не видела! — и опять замолчала. Класс жил своей шумной, веселой жизнью, и учительница спохватилась: — Дети! Я прошу только тишины! Неужели нельзя, ведь директор услышит, и меня снимут с работы. Вы хотите, чтобы я покинула класс и больше никогда не пришла к вам?

— Нет, но хотим! Сидите, Ванда Тимофеевна!

— Тогда пусть выйдут Ира, Клим, Арам и Саша!

Но на этом она не очень настаивала: мы опять-таки будем шуметь в коридоре, директор увидит и…

После селедки захотелось пить. Начали отпрашиваться сразу по двое, по трое. Ванда Тимофеевна, ужасаясь, отпускала. К концу урока немецким занимались только трое: сама учительница и сидящие на первой парте отличницы. Они переговаривались, максимально приблизив друг к другу лица и не сводя глаз с губ, дабы по их движениям угадывать сказанное. А вокруг разгуливали мы, и, не скажу, чтобы очень шумели: мы тоже боялись директора, вдруг пройдет по коридору и услышит, — мы просто делали разминку в томительном ожидании звонка.

Вот первый удар в колокол, что висит около комнаты сторожихи. Наша тетя Даша, кажется, вовремя позвонила. Мы рванулись с криками в коридор. Немка вслед кричала:

— Повторите «Вир бауэн мотореп»! Повторите «Вир бауэн мотореп»!

Из класса она вышла последней.

Примерно так же, нет, все же чуточку лучше, вел себя наш класс и на уроках истории. Историчка казалась странной: ярко красила губы, отчего на подбородке у нее и под носом всегда была помада, и юбку носила слишком короткую. Предмет свой она знала отлично и объясняла новый материал так, что в классе стояла полная тишина, зато потом… Она совершенно не знала, чем нас занять.

Наша буфетчица была удивительно осведомлена во всех делах и о семейном положении учителей, и она сказала, что Софья Павловна, историчка, раньше выступала на сцене. Там у нее был роман с режиссером, неудачный, бросила сцену, пошла работать в школу. А Ванда Тимофеевна по профессии зверовод. Она очень добрая. Но одно дело любить зверушек и совсем другое — дети.

— Сона-джан, пусть опять своей работой займутся!

— Теперь поздно.

Жалко стало этих учительниц. Договорились с Надей: будем этих неудачниц защищать.