Чтение онлайн

Побеседовали и с Климом — он был заводилой мальчишек, — так, мол, и так, бедные учительницы, работают не там, где им хотелось, давай будем вести себя хорошо, ну что нам стоит? Охотно согласился: «Ничего не стоит», И сразу устроил драку на немецком. Мы с ним поссорились. Араму я без всяких объяснений надавала по шее — что за привычка сидеть во время урока в шкафу и петь песни? Надя поссорилась с Маргошкой, Сашка не стала с нами ссориться, честно заявила, что сидеть спокойно не может. Надя устала воевать с классом и опять занялась на уроках чтением, я не сдавалась: цыкала на девчонок, одергивала ребят. Мне уже стало казаться, что дела учительниц пошли лучше. И как же я огорчилась, когда мои подопечные, главное, обе в один и тот же день, сказали, что второй учительницы им в классе не надо.

Пораженная, я притихла. Вот бывает же так: тебя совсем, совсем не понимают и даже начинают относиться к тебе хуже за то, что ты добро им делаешь. Ну что ж, придется хоть самой сидеть тихо, как-никак, а это тоже помощь несчастным.

Я сидела беззвучно два урока подряд. Сидела как посторонний человек, потому что ни Софья Павловна, ни Ванда Тимофеевна, казалось, не желали замечать моего примерного поведения. Когда шум в классе особенно усиливался, они мгновенно поворачивались в мою сторону и, очевидно, не верили своим глазам: я была молчалива и неподвижна, как статуя.

А я сидела и наблюдала. И вдруг сделала открытие: как интересно глядеть на класс глазами постороннего человека! Я вдруг увидела то, чего раньше никогда не замечала. Что за картина? Все, в том числе и Ванда Тимофеевна, громко разговаривали о совершенно разном, и все занимались совершенно разными делами. Как будто с ума сошли. А какой крик стоял. У меня сразу заболели уши. Я заткнула их пальцами, и картина эта стала еще удивительней: все продолжали двигаться, но бесшумно, некоторые напевали — это было видно по их губам, — Ванда Тимофеевна о чем-то, как всегда, просила и что-то пространно объясняла, беспомощно взмахивая широкими плоскими ладонями.

Я открыла уши — снова крик и писк. Клим, отстукивая каблуком ритм, пел:

— Мы рождены, чтоб класс наполнить пылью…

Это пародия на наш любимый марш.

Арам Киракосов сидел в шкафу, где хранится скелет, и, приоткрыв дверцу, показывал всем череп:

— Ку-ку! Это чей котелок?

Надя, согнувшись над книгой, читала. Я толкнула ее ногой:

— Посмотри, что творится!

Подняла голову, обвела класс отрешенным взором:

— А что творится?

— Нет, я никогда не стану учительницей! Это самая трудная работа!

Она еще раз отрешенно оглядела класс и, ничего не ответив, снова погрузилась в чтение «Белого безмолвия».

А класс, гудел и бормотал. «Почему мои родители стали учителями? Призвание? И учителями были мои дедушка и бабушка. И прадед, говорят, был учителем… А вдруг и я стану учительницей? Нет! Ни за что!»

Часам к шести вечера собиралась у сквера вся компания, и Кирилл, усевшись с кряхтеньем на обочину высокого, заросшего травой тротуара, начинал говорить про воров, про тюрьму. Какие в тюрьме отношения между заключенными и как там заключенные, можно сказать, образование высшее по своей «профессии» получают. Об этом Кирилл узнавал от дядьки, который недавно отбыл срок.

Мы слушали раскрыв рты. Это был целый мир, скрытый от обычных людей, невероятно жестокий и страшный. Кириллу льстило, что мы, девчонки, пугаемся, для разнообразия он переводил разговор на политику, говорил о городских новостях и посмеивался снисходительно — наше внимание еще больше возвышало его в собственных глазах.

Изумляясь, мы слушали рассказы мальчишек о каких-то воронцовских головорезах… Кирилл и Витька собирались какие-то ящики стянуть.

Витька пояснил: дядька Кирилла сарай строит. А около магазина тара гниет.

— Взять тару — не воровство, — степенно сказал Кирилл. — Воровство — дело гиблое, что, я не знаю, что ли? Дядька украл в гараже покрышку и три года в тюрьме отсидел.

Мы поверили, что Кирилл не вор. Да потом еще Витька пояснил: жаль, мол, Кирилла. Дядька из него душу вынимает: «Неси да неси ящики, а то я тебя, дармоеда, кормить не стану».

Мы чуть не заплакали от жалости к бедному сироте и сами вызвались помочь. Побежали к магазину, схватили по ящику и — к дому Кирилла. Я об гвоздь ногу расцарапала, ну и что? Зато помогла товарищу.

Вскоре мы с Люсей отошли от этой компании из-за Ростика. Ростик мне изменил самым коварным образом.

Как-то под вечер, когда по улице стелились блеклые лучи заходящего солнца, он явился с очередной розочкой и преподнес эту розочку… Наде. Горько мне стало. Правда, этого следовало ожидать. В последнее время на Надю стали в школе мальчики поглядывать. И у нее очки… Ростик ведь с самого начала говорил, что ему нравятся очки. Было очень горько, когда он, все еще стоя около меня, раскачивал игриво деревце и напевал, поглядывая на Надю:

Очень скоро место свиданий было перенесено к скверу напротив дома Вардосанидзе. Там стали раскачивать деревца. Но толстая жена Эвгени не стала призывать к порядочности. Она подкралась с метлой и лупила мальчишек сплеча. Деревья были оставлены в покое. Скоро Надя разочаровалась в Ростике — он клятвенно уверял, что Майн Рид первый в мире сыщик. Такого невежества она не могла простить ему.

Дяди Эмилина семья разрушилась 12 октября 1938 года ровно в восемь часов утра. Обвинил он в этом Тоню.

Дядя Эмиль в сентябре вышел на пенсию. Он продолжал бывать в поликлинике и в больнице — оставался там консультантом, но это была уже не каждодневная работа, и дядя скучал. Починив что-нибудь утром во дворе или в саду, дядя садился в качалку и наблюдал за каждым шагом, за каждым движением жены. Он и раньше был придирчив, а теперь малейший непорядок раздражал его, ему казалось, что все делается не так, как надо. Тихонько покачиваясь в качалке, он в тихой и вежливой форме делал замечания жене и часто из ничего создавал проблему. Он раздражался, нервничал. Она тоже заметно сердилась, хоть старалась не показать виду.

Хотелось дяде, чтобы и во дворе стало так, как ему нравится. Прежде не было времени настоять на своем, теперь он стал пререкаться с квартирантками. Ему, например, не правилось, что бабка Фрося стирает на своем балконе. Балкон проходной и… Это, в конце концов, негигиенично.

Бабка ответила:

— Буду я хозяйскую спесь тешить. Не нравится, отдельный ход себе делайте.

Об отдельном ходе мы тоже думали, и не раз. По, как всегда, все упиралось в безденежье — это ж какую лестницу нужно строить, а Лапкины входить в долю не хотят.