Чтение онлайн

По обеим сторонам горит девственный лес.

Едкий дым валит через дорогу и застилает солнце. Красные языки пламени Лижут столетние деревья и, чавкая, как людоеды, пожирают почерневшие ветви.

Вырубка корчится в родовых муках, и на землю, раскаленную солнцем и огнем, то и дело падают обугленные стволы. В корнях деревьев за последний кусок грызутся между собой чертенята в пурпурных одеждах и время от времени швыряют друг в друга пылающий сноп искр.

Колония Фрам.

Через два-три дня, когда погаснет последний огонек, когда остынет почерневшая земля, сюда придут люди со стальными плугами и запрягут в них волов. Свалят недогоревшие стволы и оттащат их на край вырубки, где они могут тлеть себе хоть десятилетия. А чудовищные колоссы, с которыми не справятся даже двадцать волов, останутся лежать посреди вырубки до тех пор, пока не превратятся в труху.

Право чиркнуть первой спичкой было записано в контракте.

Огонь — это единственная возможность, позволяющая человеку избавиться от девственного леса, где без мачете не пройти. Это единственный способ, как превратить путаницу лиан и ветвей в вольный простор и заставить землю плодоносить организованно. Человеку, пришедшему сюда с голыми руками, без пилы и топора, остается только одно: вытащить из кармана обтрепанный коробок, помолиться и чиркнуть спичкой.

Создается впечатление, будто мы вернулись на десять тысяч лет назад и заглянули в таинственный быт человека, который понял, насколько лучше иметь кучу зерна в пещере, чем в любую погоду охотиться на медведей.

Но здесь всему этому придана иная окраска.

Акционерное общество по колонизации, находящееся в Кармен-дель-Паране, нюхом истого биржевика почуяло, что имеет смысл использовать неукротимую тоску гринго по собственному клочку земли. А так как эти гринго попадают в американский девственный лес, подобно зайцам, ослепленным резким светом, то им стоит лишь протянуть с улыбкой руку и одновременно показать изящный планчик с нарисованными на нем квадратиками, цифрами, буквами и множеством линий.

— Можешь приобрести себе. Если хочешь. Выбери, какой квадратик больше всего понравится, и подпиши эту бумажку.

Почему бы им не подписать! Ведь они умеют читать и писать. Не беда, если они ни слова не понимают по-испански. Акционерное общество столь предупредительно, что даже располагает людьми, говорящими, скажем, по-польски или по-сербски.

Гринго подписывают и рьяно принимаются за работу. Встают затемно и ложатся в темноте. Руки их твердеют от мозолей, а субтропическое солнце покрывает их предохраняющим слоем бронзы. Люди укладываются спать с мыслью о магическом слове, услышанном ими в первый же день: «Titulo definitivo» — «Полное право собственности».

Колония Фрам обладает большой земельной площадью. Территория колонии чуточку не доходит до берегов Параны, но зато на северо-западе многие километры ее границы проходят по реке Такуари. 68845 гектаров земли, разрезанной на квадратики существующих и будущих участков. Землемеры разделили их по качеству на три группы.

Стоимость своих гектаров ты, гринго, будешь покрывать ежемесячными взносами. Акционерное общество разрешило тебе отсрочить первый взнос на восемнадцать месяцев, так как оно весьма предупредительно и знает, что девственный лес бывает иногда неблагодарным. Пока будешь платить только за отсрочку — восемь процентов, а там — хоть умри! Ты подписал параграф, по которому не имеешь права требовать возврата уплаченных тобою сумм, и они тут же стали арендной платой за землю, которую тебе позволили поливать потом. И запомни хорошенько, что поваленный лес ты можешь употреблять только на собственные нужды.

Колонист выбивается из сил и корчует пни, чтобы освободить как можно больше места под посевы хлопчатника.

При этом он пока еще не осознал, что превратился в раба акционерного общества. Он должен вырубить лес, должен предложить акционерному обществу остаток дров, которые не успел сжечь, должен предложить ему все, что выращено на полях, и, конечно, по цене, которую определит само акционерное общество. Если у гринго что-нибудь останется после взноса платежей и процентов, он может потратить деньги в магазине общества, где цены такие, что о них лучше не говорить. Он обязан разрешить обществу прокладывать по его квадратику дороги без компенсации земельного участка.

Среди колонистов есть поляки и украинцы, выросшие еще при феодальном царском режиме, и, разумеется, их дети; есть югославы и горстка чехословаков. Все это люди, которые не смогли понять смысла подписываемого договора, у них перед глазами стояло лишь заманчивое видение: собственный участок леса и поля. Невежество и отчаяние загнали их в парагвайский девственный лес и приковали там на всю жизнь.

Сумерки опускаются на землю, дорога снова превратилась в каменистую пашню и путаницу глубоких канав. До Энкарнасьона остается еще почти 40 километров. Начинаем жалеть, что не приняли приглашения земляков в Кармен-дель-Паране и не остались на ночь.

— Не трогайтесь сейчас, в четыре часа, дорога плохая, застрянете где-нибудь в лесу, — уговаривали они нас и не хотели понять, что и в Парагвае кому-то может быть дорог даже один день.

Как-то странно шумят деревья, когда замолкает мотор. Нижние ветви склоняются к самой крыше, а верхние на том же стволе устремлены к небу, как сказочные великаны, на высоту 30–40 метров «ад землей.

Мужчина, склонившийся над грядками маниоки, поднимает голову и замирает в изумлении. Потом делает несколько шагов навстречу.

— Дзень добры, — отвечает он на наше «buenas tardes».

— А-а, из Польши, тогда можно и без кастижьё.

— Я все равно его не знаю, — отвечает мужчина с небольшой мотыгой в руке, и лицо его светлеет. — А куда это вы едете так поздно?

Коротко поясняем. Вскоре «татра» останавливается на небольшой площадке между деревянными домиками на сваях и загородкой для скота.

— Тато, взгляните-ка, у меня тут гости. Из Чехословакии.

Нас встречают так сердечно, будто мы спустя много лет пришли к старым друзьям.

— А не хотите ли умыться? Вы, наверное, запылились, — зовет нас хозяин, открывая деревянную калитку за навесом, откуда ведет вниз узкая дорожка.

Ручеек прыгает по камням, тени ложатся на зеленую поросль, высокая трава бережно заслоняет обугленные стволы. Торжественная тишина, лишь кое-где, то там, то здесь, стрекочут цикады.

— Все это я создал собственным горбом, этими вот руками, — Ян Липский из Кракова протягивает руки и кладет их на колени.

— Десять лет. Впрочем, нет, уже одиннадцать. Эти поля вокруг домишек — здесь всюду был девственный лес. То, что не сгорело, мне пришлось вместе со своим старым отцом вырубить. Да вот мать могла бы вам рассказать, сколько пней тут выкорчевали. Скота у нас не было, поэтому мы сами по очереди впрягались в плуг.

Сухой хворост трещит на маленьком костре, и свет пляшет на лицах. Ян с матерью и сгорбленным отцом, изнуренная работой сноха, которая выглядит лет на сорок, хотя ей всего двадцать шесть.

— Не сердитесь, что у нас здесь нет даже керосиновой лампы, — извиняется Ян, — в Фрам керосин вообще не привозят, людям не на что его покупать. Только… я все время ломаю себе голову, куда бы вас уложить на ночь. Мы сами спим так, что не повернуться, а вам просто негде.

— Вы об этом не беспокойтесь, мы поспим в машине. Только выгрузим несколько чемоданов под навес, чтобы было удобней.