Чтение онлайн

Дану передернуло от слов Лоскутова, в памяти сразу всплыли слова Лодыгина об этой женщине.

— Она жива?

— Увы, — кивнул Анатолий. — Милая, приятная старушка, проживающая в своем домике на берегу моря…. Заслуженный работник образования с грамотами и наградами на стенах. И… организатор ОПГ. Точнее, поставщик молодых кадров в уже существующие группировки. Дамочка работала в приюте, где рос Марат, отсеивала таких как он волчат, натаскивала их, а после — пристраивала в молодежные банды.

Дана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она медленно отодвинула от себя тарелку с недоеденным пирожным — аппетит пропал окончательно.

Яров молча сжал ее руку.

— По нашим предварительным данным, через ее руки прошло не меньше сотни «перспективных» мальчиков за 90-тые. Кто-то из них сгинул в перестрелках и передозировках, кто-то опустился на самое дно, став расходным материалом для криминальной машины, но многие со временем перековались в респектабельных бизнесменов, владельцев компаний и даже депутатов местного уровня, устроив своей «мамочке» весьма комфортную и обеспеченную старость. Марат был одним из самых удачных и любимых ее проектов. К слову, Альберт — ее родной сын.

— Что с ней будет?

Лоскутов долго смотрел Дане в глаза.

— Честно?

Она кивнула.

— Нам, скорее всего, не удастся доказать ее юридическую виновность в том, что произошло с тобой и остальными девушками. Старая сука оказалась чрезвычайно хитрой и осторожной — все концы обрублены задолго до сегодняшнего дня. Но…

Он почесал кончик носа и слегка прищурился.

— Оставлять ее в живых мы не собираемся. О смерти Марата и Альберта она еще не знает и уже никогда не узнает. Завтра утром она тихо скончается в своем уютном домике на берегу моря от острого сердечного приступа. Никаких следов, никаких подозрительных обстоятельств. Ни к чему будоражить остальных ее «сынков», которые до сих пор считают ее святой.

Он замолчал, устремив тяжелый взгляд в серое, затянутое низкими тучами окно палаты. За стеклом медленно кружился редкий снег. В этот момент Дана вдруг остро поняла, что здесь и сейчас, в этой обшарпанной больничной комнате, Анатолий приоткрыл ей и своему брату часть своей работы, о которой почти никогда не говорил вслух — самую темную, безжалостную сторону, где решения принимались не в кабинетах и не в судах.

Лоскутов повернулся к ней, и его глаза, обычно холодно-спокойные, теперь смотрели с непривычной тяжестью.

— Дана, — тихо произнес он, — я взломал ноутбук Марата. Там действительно оказался его архив. Очень страшный архив. Видео, фотографии, переписка, подробные отчеты… все, что он собирал годами. Кроме того, там полный доступ ко всем его банковским счетам и приложениям. теперь уже к твоим. Он успел вывести почти восемьдесят процентов своего имущества за границу, оформив все на твое имя. Он даже свой дом заложил. И поскольку перед зарубежными регуляторами ты остаешься абсолютно чистой… сейчас ты, Дана, очень богатая женщина.

Яров вздрогнул. Дана это даже не увидела — почувствовала. И по его потемневшему лицу все поняла. То ли намеренно, то ли случайно но Анатолий поставил их снова по разные стороны стены, которую они возводили годами. Стены, за которой прятались годы взаимных обид, недоверия и невысказанных вопросов. Все то, что на время отступило под натиском адреналина, страха и совместного преступления, теперь вновь поднимало голову.

Алексей отошел к окну, не говоря ни слова.

— Ты сейчас где живешь? — глухо спросил он у брата.

— Снял дом на окраине, — как ни в чем не бывало отозвался Анатолий, допивая свой чай. — Избавь меня бог селиться в местной гостинице. Там даже тараканы выглядят депрессивно.

В его голосе не было ни вызова, ни извинения — только привычная, слегка усталая деловитость. Он словно не замечал, какую рану только что невольно вскрыл.

— К слову, мальчик и девочка, вам двоим там места тоже хватит, — продолжил он. — тебя, Лех, главврач давно проклял за самодеятельность. Ты вообще можешь в Москву вернуться, если хочешь. Дана, тебе бы еще какое-то время побыть здесь. Кира… — он вдруг запнулся, — еще в тяжелом состоянии, хоть в себя и пришла…

— Я знаю, — хмуро ответила Дана, стараясь не смотреть на Алексея. — К ней пока меня не пускают.

— Завтра пустят, если хуже не станет девочке, — серьезно отозвался Лоскутов. — И как только будет возможно, я вас обеих отправлю в Москву. Ты же без нее не полетишь?

— Нет, — согласилась Дана.

— Ну примерно так я и думал. Если устала от больницы — давай перевезем тебя в нормальный дом. Перевязки и капельницы можно и там делать. Что скажешь, Леш?

Яров, так и не обернувшись, кивнул. Дане отчего-то мучительно захотелось плакать. Не от боли и не от усталости, а от внезапного, острого чувства одиночества, которое накрыло ее с новой силой.

Задержались в Карелии они намного дольше, чем планировали. Дана вернулась в снятый братьями дом вместе с ними — не могла и не хотела больше лежать в больничной, серой, обшарпанной палате. Тем более — в одиночестве, ведь судя по настроению, Алексей не собирался больше дежурить у ее кровати. Они вообще мало стали говорить. Теперь она жила в небольшой, но уютной комнате на втором этаже коттеджа, слушая как потрескивает камин в углу, наблюдая за кружащимися в воздухе снежинками через большое панорамное окно. Порой читала, но пока еще глаза уставали от мелких букв, или смотрела фильмы, или слушала новости из большого мира.

Понимала головой, что пора бы решать насущные проблемы, но все время оттягивала и оттягивала этот миг. Иногда ей казалось, что если она будет достаточно долго и неподвижно лежать, то весь внешний мир просто перестанет существовать.

Она постоянно волновалась не уедет ли Алексей, но он, вопреки предложению брата и ее опасениям остался. Они часто пересекались во время еды, иногда он заходил к ней в комнату, проверить камин, спросить все ли в порядке. Иногда приходил и ночью — когда Дана просыпалась с хриплым криком, захлебываясь в кошмарах, где Марат все еще тянул к ней обугленные руки и шептал ее имя, Алексей был рядом. Он садился на край кровати, молча обнимал ее дрожащее тело и держал крепко, пока сердце не переставало биться как у загнанного животного. Только в эти ночные часы, в полумраке комнаты, освещенной лишь тлеющими углями камина, она позволяла себе быть к нему ближе. Позволяла себе прижиматься лицом к его груди, вдыхать его запах, цепляться пальцами за его футболку и не отпускать. Позволяла себе чувствовать все то, что днем тщательно прятала.

А утром, когда серый зимний свет проникал в комнату, она снова отстранялась. И оба делали вид, будто ничего не произошло.

И все трое продолжали делать вид, что все так и должно быть.

Лоскутов тоже никуда не спешил. Он обосновался в доме надолго, заняв комнату на первом этаже, и вел себя так, будто эта затянувшаяся карельская зимовка была вполне естественным продолжением их жизни. Однако Дана быстро заметила, что каждый день, ближе к полудню, он садится в один из внедорожников и уезжает в больницу.