Чтение онлайн

За изучением документов не замечала как течет время, отвлекаясь только на еду и сон, засыпая прямо на этом же самом столе. И с каждой новой бумагой внутри становилось все более и более тяжело.

Она ошиблась. Она сильно ошиблась в Ярове, назвав его когда-то неудачником.

Закрыла последнюю папку, встала из-за стола и с трудом доползла до дивана, рухнув на который сразу же погрузилась в сон.

А утром, переодевшись в своей комнате, вышла на кухню, заварив себе крепкий кофе, и села на широкий подоконник, глядя на бегущую мимо Москва-реку.

Лоскутов вышел из своей комнаты через пол часа, позевывая. Странно, женщина бросила на него беглый взгляд, даже в домашней одежде, растрепанный после сна он выглядел внушительно.

И снова вернулась к созерцанию зимней Москвы.

— Что, все изучила? — он налил кофе и себе, достал из холодильника вчерашние булочки и кинул в микроволновку.

Дана кивнула, не отрывая глаз от спешащих внизу пешеходов. От окна тянуло холодом, но холод внутри был сильнее.

— Не слышу ликования в голосе, — Анатолий достал масло, ветчину и пару сваренных с вечера яиц. — Тебе теперь может любая позавидовать.

— Ты знал? — она все-таки повернула к нему голову.

Лоскутов помолчал, помешивая кофе ложкой, потом поднял взгляд.

— Что размер состояния моего брата чуть больше 100 млн. долларов? Знал, конечно. Мой брат — умный парень, я это тебе не раз говорил.

Он сказал это буднично, словно речь шла о погоде или о том, сколько сахара класть в чашку. Но в его тоне скользнула та же грусть, что и вчера вечером — легкая, почти незаметная, но Дана ее уловила.

— И ты так спокойно об этом говоришь? Не напрягает, что я, а не ты стану наследницей его состояния?

— Это его решение, Данка, — он взял нож, аккуратно разрезал еще теплую булочку пополам, намазал обе половинки тонким слоем сливочного масла. — К тому же… — сделал паузу, словно взвешивал, стоит ли продолжать, — мое состояние, скажем так, не меньше. Просто я не вижу смысла кричать об этом на каждом углу. Ты уже поняла: чем громче цифры, тем больше вокруг людей, которые искренне желают тебе скоропостижной кончины.

Дана отвернулась к окну. По тротуару шли люди в распахнутых пальто — кто-то говорил по телефону, кто-то тащил за руку ребенка в ярко-розовой шапке, кто-то пытался удержать пакет, который выворачивало ветром. Обычная утренняя Москва. Ей вдруг стало невыносимо от этой нормальности.

— И что будет дальше, Толя? — спросила она, не оборачиваясь.

— Дальше… — он пожал плечами, — ты получишь загранпаспорт — сделаем его за пару дней, получишь визу, и полетишь в Швейцарию, забирать подарок. После этого… — он вздохнул, — живи как хочешь. Этого для тебя Леха хотел.

— А ты? — она снова повернулась к нему.

На этот раз он промолчал.

— К чему ты клонишь, Дана?

— Как быстро Марат узнает о том, что я жива? — прикусив губу, спросила женщина.

Лоскутов снова вздохнул.

— Реально — довольно быстро. Но у него не будет информации где ты…

— Но он будет искать, — она не спрашивала, она знала.

— Будет, — согласился Лоскутов. — Как ни крути, ты его жена и имеешь право на часть его имущества.

— Вот именно, — кивнула она. — А он, Толя, на мое. Как заманчиво, да? Убить Алексея в тюрьме, убить меня и получить все, что есть. Насколько я понимаю, его активы примерно такие же….

— Чуть больше, — кивнул Лоскутов, кусая губы.

— То есть мои ему точно не помешают.

Лоскутов снова не сказал ни да, ни нет.

— С такими деньгами как у тебя, Данка, ты вполне можешь обезопасить себя, — наконец, произнес он.

— И всю жизнь жить оглядываясь? Так? Всю жизнь знать, что ублюдок, который разрушил мою жизнь, почти убил меня и убил… — она прикусила губу, — Ангелину — живет и радуется жизни? Всю жизнь смотреть на его счастье и…. Такую судьбу ты мне хочешь, Толя?

Анатолий молчал, покручивая кружку в руках.

— И я не верю, Лоскутов, что ты спустишь этому ублюдку смерть Амелии! — выпалила она, наконец. — Ты что-то задумал, я знаю.

Анатолий чуть дернул ртом.

— Для начала я вытащу Леху из переделки, — наконец, ответил он. — Знаю, он виноват перед тобой, ты его ненавидишь, но он, Дана, мой брат. Я его туда упрятал, надеясь, что Марат не достанет, мне его оттуда и доставать. Марат идет вперед очень быстро, прет как танк на березки. Мои возможности большие, но я не всесильный. И да, Алексей прав, рано или поздно Марат его убьет. Знает, падла, что, если оставит моего брата в живых, тот будет мстить. Беда, Дана, в том, что сам Леха на себе крест поставил. Не хочет, чтобы ты с ним пересекалась. Поэтому на УДО пойдет только когда тебя в стране не будет. Это его условие.

— Мудак… — вырвалось у Даны.

— Как есть, — согласился Анатолий. — Поэтому чем быстрее ты уедешь, тем выше мои шансы Леху живым получить.

— Марат о тебе знает?

— Нет… — паскудно улыбнувшись, ответил Анатолий. — А ты учишься задавать правильные вопросы. Понимаешь в чем фишка, Данка, папаша наш тот еще конспиратор был. Меня никак не укроешь, это ясно. Но вот Леху и признал, но не демонстрировал. Тем более, что ссорился с ним постоянно. А в графе отец у моего брата прочерк стоит. В этом, Данка, наш основной козырь. И поэтому мне Леха нужен. И его ум.

— Я никуда не поеду, Толя, — глядя прямо в зеленые глаза медленно сказала Дана. — Не вы одни от него пострадали…. Я тоже…

— Поедешь, — с нажимом ответил Лоскутов.

— Свяжешь и силком отправишь? — с металлом в голосе спросила женщина.

— Если надо — да, — твердо ответил тот, и Дана поняла — он не шутит.

Наклонила голову, прикрыв глаза на секунду.

— Поклянись мне, Толь, — облизала пересохшие губы, — что твой брат никогда от тебя ничего не узнает. Ты не станешь ему это говорить, даже если тебе яйца выкручивать будут.

На этот раз Лоскутов посмотрел на нее по-другому. Чуть нахмурился, чуть прищурил глаза и кивнул.

— Не одного ребенка он убил, Толя, — Дана как в ледяную воду прыгнула. — Не одного у Ярова забрал.

Анатолий моментально побледнел — краска схлынула с лица, как будто кто-то перекрыл кислород. Глаза расширились, губы приоткрылись. Он смотрел на Дану и отрицательно, медленно качал головой — нет, нет, нет… Не хотел верить. Хотел думать, что она лжет, что это провокация, что это выдумка. Но в ее глазах была правда — голая, страшная и безжалостная.