Танец солнечных зайчиков
Шрифт:
…в фонарном свете стояла она. Учительский пучок распустила, на плечи падали тугими густыми прядями каштановые волосы, в глазах замер страх опасности. Маленький рот сжался, а к груди она по-детски прижимала свои босоножки. Иван Андреевич невольно бросил взгляд на ее ноги. Босая – она стояла перед ним и дрожала, опасаясь стучать каблуками за его спиной.
– Я не трону вас, – спокойно ответил Гостомыслов, прислушиваясь как отчего-то забарабанило в бубен сердце.
– Ой…– выдохнула девушка и даже улыбнулась, – ой, вот же я глупая трусиха! Не обращайте внимания.
– Может, вас проводить?
– Да нет, я сейчас выйду на свет, вон туда, где проезжая часть, и уже будет не страшно.
– Я провожу до магистрали, и поймаю вам такси.
– Нет, не нужно такси, – запротестовала девушка в красном платье, натягивая на ходу босоножки. А в это время Гостомыслов смотрел прямо ей в лицо и удивлялся, как быстро страх покинул ее, и это прекрасное милое личико вновь все засияло, заискрилось счастьем. В глазах появился блестящий потрясающий огонек, который он видел в глазах Лизы когда-то.
– Вы бродите одна так поздно?
– Так вышло случайно, поверьте…
Гостомыслов улыбнулся ей исподлобья и уперся взглядом в свои мокасины. Дальше они шли молча. Для Ивана Андреевича она уже не казалась такой неземной, какую он увидел в окне. Почему-то вспомнил Есенина: «большое видится на расстоянии». Но все же нечто прекрасное исходило из этих плавных жестов, ровной осанки, легкой походки. Он проводил ее до автобусной остановки, была возможность попасть на последний рейс. Оказавшись внутри синей остановочной коробки, девушка застеснялась, стала собирать прядки за уши, а они непослушно извивались и постоянно выпрыгивали, падали на ее плечи, и Иван Андреевич с удивлением и нежностью замечал, как правый бронзовый локон падал точно в ее глубокую ключичную ямочку, такую, что в нее, верно, можно было поместить куриное яйцо.
– Спасибо вам. А я сначала вас испугалась.
Так страшен?
Девушка улыбнулась и искоса глянула на Гостомыслова. Подъехал автобус, и алое платье ракетой метнулось в пыхтящие отворенные створы.
– Я буду звать вас таежником! Спасибо вам!
И автобус тронулся. Она не помахала ему рукой, а просто осталась стоять в полупустом автобусе, слегка наклонив голову набок.
Вернувшись домой, Иван Андреевич посмотрел в зеркало и даже отпрянул. На него смотрел угрюмый человек, обросший и помятый, волосы сбились в колтун на макушке. На нем была старая кофта, локти которой съехали до кистей, и весь этот образ завершала сигарета, воткнутая за ухо.
Таежник…– улыбнулся Гостомыслов, и пошел в ванную, бриться, – Леший! – крикнул он уже оттуда на всю квартиру и рассмеялся.
2
Утром, в прекрасном расположении духа, Иван Андреевич отправился на поиски работы. Вовсю горланили воробьи у подъезда, а на улицах кружили стрекозы. В этом году их было особенно много. Небо заволокло ватными облачками, они беспорядочно повисали над городом. Иван Андреевич, посвежевший и помолодевший, шел в редакцию «Вечернего времени», где ему должны были заплатить гонорар за парочку заметок с прошлого месяца. На крыльце его встретила высокая, громкоголосая дама, ожидавшая кого-то у входа в редакцию.
– Иван Андреевич, не уж- то ты?
– Наталья, ты как всегда обворожительна! – слукавил Гостомыслов. Суровая и кокетливая корреспондентка всегда ему казалась чересчур вульгарной, гротескной и традиционно намалеванной в боевой макияж с зелеными стрелками. Вот и сейчас в него вперились огромные зеленые глазища в раме лягушачьих теней, в розовых пышных губах она сжимала покусанную ручку.
– Что- то приволок? – улыбаясь, спросила гротескная Наталья.
– Увы, я спешу забрать честно заработанные гроши.
– Хм, тебе повезло. Бухгалтер на месте…
– Отлично!
Оказавшись в прохладном узком помещении, Гостомыслов прошел в самый дальний кабинет, заваленный подшивками и бумагами, кое-как в нем помещался стол и стул с восседавшей на нем скромной и тихой старой девой Ниной Павловной. Она по-дружески осведомилась о здоровье Гостомыслова и Лизы, выдала гонорар, отсчитав купюры новее. Она всегда питала неясную симпатию к молодому (относительно ее) журналисту со слегка анархичными наклонностями.
Гостомыслов выпросил у Нины Павловны свежую газету объявлений, предназначенных для редакции, еще раз подмигнул Наталье на крыльце, и легкой юношеской припрыжкой направился по первому объявлению.
«Все не то!» – со вздохом повторял Иван Андреевич, выходя из разных контор, предлагающих ему разносить почту, сверять бланки, проверять на исправности электролампочки…
Становилось жарко. Он вспомнил о Лизе. Здесь, в этом сквере за разросшимися кустами акации таится тропинка, которая ведет к Лизиной школе. Она, наверняка, если не ведет урок, то мучается над своими планами или заполняет журнал. И Гостомыслов свернул, сдернув со школьной клумбы букетик фиолетовых флоксов.
Лиза же сидела у окна в учительской, нервно качала туфлей. На электрической плитке пыхтел чайник. Молодой и неопытный коллега что-то бурчал под нос, листая учебник по химии. Она плыла в своих туманных, оглушительных мыслях, из-за которых уже несколько дней не могла нормально работать и спать. Все подытоживалось ужасным самочувствием. Восемь лет продолжается эта неясность. Она с ужасом осознавала, что за это время Иван остался тем же равнодушным, отчужденным от общего хода вещей человеком. Она же стала замечать в себе малахольную, грубую, скучную особу, на которую перестали обращать внимание мужчины. Хотя Лиза еще молода, ей тридцать лет только через полгода, у нее еще нет седых волос, явных морщин. Ужасная мысль сменялась твердым убеждением, что она с Гостомысловым ни за что не порвет. Что это? Синдром отличницы! Не делать ошибок, не бросать, быть хорошей? Что скажут друзья? А мама? Нет, мама, наверное, выдохнет с облегчением. Но самое страшное: вдруг она так и останется никому ненужной. Не с кем будет разделить вечер пятницы, постель, некому будет поплакаться в плечо. А Иван, ну это же Иван – седая псевдомудрая рыба из большого переполненного серыми камнями аквариума. Он живет и пишет, нет- нет, работает, его обожают знакомые – за остроумие, небрежность, всегда щеголеватый презентабельный вид, не считая домашних сутулых и бездельных будней, как вчера, например. Лизе останется только свыкнуться со своим собственным выбором. Она-то это понимала, она – умная и очень удобная женщина. Да, наверное, это взаимоисключающие понятия. Мама говорит, умная женщина не может быть удобной в полном смысле этого слова. Да, Лиза не скандалит, иногда учит жизни, иногда обижается, но в целом, о, она на все закрывает глаза, ко всему спокойная и даже кроткая, и даже… очень ничего, красивая.
– Елизавета Сергеевна, – вычеканил ее имя и отчество молодой педагог химии, оторвавшись от своего учебника, – у вас, кажется, чайник кипит.
– Да, спасибо, Иосиф Вениаминович, спасибо. Задумалась, – Лиза очнулась, сняла с плитки чайник и разлила кипяток по высоким граненым стаканам.
В эту минуту раздался стук в дверь. Химик даже слегка опешил. Высокий мужчина с букетом флоксов стоял на пороге учительской, мягким и в то же время игривым взглядом он смотрел на Лизу. А у нее даже сердце екнуло, как раньше, стоило ей его увидеть, выходящим из-за угла или на пороге своей квартиры. Он давно вот так не делал, не сваливался как снег на голову, еще с цветами.
– Гостомыслов? – Лиза так и осталась с раскаленным чайником в правой руке.
– Я нашел работу! – зачем-то сходу соврал Иван Андреевич. Почему-то в этот момент он захотел сделать Лизе максимально приятно. И по мнению Гостомыслова, эта новость должна была ее обрадовать. Иван Андреевич часто потом не мог объяснить причин своих некоторых поступков. Это был один из тех загадочных для него самого случаев.
Но Лиза либо мастерски скрыла радость, либо совсем не обрадовалась. Она со вздохом поставила чайник на еще горячую плитку, покраснела и со смущением посмотрела на молодого преподавателя, который к этому моменту будто бы безучастно снова всматривался в учебник, причем с еще большим усердием, чем до стука в дверь. Гостомыслов поставил цветы в стаканчик для карандашей и почувствовал неловкость момента.