Танец солнечных зайчиков
Шрифт:
Лиза направилась к выходу, цокая своими излюбленными каблуками.
– До свиданница…– улыбнулся Гостомыслов химику, и последовал за Лизой.
– Зачем ты пришел? Совсем уже? – неожиданное раздражение набежало грозовой тучей.
– Лимонное драже! – громко, перекрывая шепот Лизы, сказал Гостомыслов и рассмеялся легким шутливым смехом, – захотел сделать тебе приятное? Может, придешь сегодня?
– Не могу, уроки до десяти. Куда ты устроился?
– В одну конторку, буду править тексты.
– Надолго?
– Навсегда, Лис…
– Посмотрим. У тебя с работой сложнее, чем с перчатками…
Они стояли в длинном мрачном коридоре школы, по которому распространялся запах печеного. Столовая готовилась кормить вечно-голодные подростковые рты. Шла середина урока, поэтому здесь царила привычная для этого времени тишина, готовая в любой момент оформить звук круглым воздушным эхом. В учительской послышалась возня, и из нее, надевая легкую ветровку, выскочил молодой химик. Упершись носом в плечо Гостомыслова, он страшно смутился.
– Простите, тороплюсь. Сестра ждет. А, вот она!
– Ёсик! – развела руками девушка, которая как раз завернула в полутемный коридор, пропахший булочками с посыпкой.
Гостомыслов вздрогнул. Алое платье надвигалось на Ёсика, юное личико улыбалось, а руки были готовы заключить скромнягу в широкие сестринские объятия.
Вскоре брат и сестра удалились, от шумной девушки, казалось, задрожали круглые шары-люстры, что давали свечной, мрачный свет. Оживилась середина урока.
– Куда ты уставился? – спросила Лиза и, взяв за подбородок лицо Ивана Андреевича, повернула его к себе.
– Знакомая девушка. Я ее где-то видел, – снова почти соврал Гостомыслов. Он прекрасно помнил, как провожал ее вчера на автобус. Она его даже таежником обозвала.
– Да нет, Гостомыслов, это юбка и красивые длинные ноги, – вздохнула Лиза, у нее закружилась голова. Она уткнулась затылком в стену, а потом стекла всем телом в руки Ивана Андреевича. Это был обморок.
3
Дождь хлынул неожиданно. Сильный ливень настойчиво бился в кухонное окно и будто бы смеялся над всем этим маленьким и уютным городком, но в особенности над Иваном Андреевичем. Улица опустела мгновенно. Гостомыслов всматривался в прозрачную неприятную пленку на остывшем черном чае. На кухне, занимаясь оладьями, сновала от холодильника к плите Раиса Семеновна-мама Лизы.
– Хорошо, что вы еще были рядом, Иван Андреевич! – по-преподавательски грозя деревянной лопаточкой, сказала Раиса Семеновна – статная, удивительно стройная для шестидесяти лет женщина с аккуратной ракушкой на голове и с янтарными бусами величиной с перепелиное яйцо, обрамляющими морщинистую, обвисшую шею.
– Я всегда ей говорила, что нужно хорошо завтракать, кашей или омлетом, и не сидеть на этой работе до полуночи! А вы? Куда вы смотрите, Иван Андреевич?
Гостомыслов виновато вздохнул.
– Нет, это, конечно, давление! Она забывает пить таблетки. Гипертония к тридцати годам. Это вам не шутки. Это наследственное. Покойный Сергей Валентинович страдал. Вы не знали? Ах, откуда ж? Можно подумать вы говорите о стариковских болячках? Хотя за десять лет уже можно было о многом поговорить? Не правда ли, Ванечка Андреевич? – манерно продолжала причитать Раиса Семеновна, с прищуром вглядываясь в усталое и растерянное лицо Гостомыслова. Она намекала ему о чем-то. Хотя, все он понимал. Как говорит Лиза: «живя в полной отрешенности от всего, что происходит вокруг…». Как точно.
Тем временем за окном бушевала страшная гроза. Громыхало до звона оконной рамы. Раиса Семеновна была из тех женщин, которая не вздрагивала от грома и не скакала по всей квартире, выключая электроприборы, чем нужно сказать, ни разу не поплатилась.
– Раиса Семеновна, а могу я у вас спросить, давно у Лизы обмороки?
Усердно взбивавшая будущие оладьи Раиса Семеновна замерла, и, кажется, даже осунулась.
– В первый раз, Иван Андреевич.
– А у врача она давно была?
– Кардиолог – моя знакомая, она выписала ей таблетки полгода назад, но она перестала их пить…
– А давно перестала? Может, ей надо Саше показаться?
– Ваня, я не знаю! – отчего-то вскипела Раиса Семеновна и вновь взялась за оладьи…– подай, подай мне муку, вон, в чашке!
Иван Андреевич подал большую чашку Раисе Семеновне, не сводя с нее взгляда.
– Благодарю…
– Просто я подумал, а не может ли быть…
– Иван Андреевич, вы, наверное, голубчик, вызовите такси. Лизонька уже не проснется до утра! Полно вам у нас засиживаться, не правда ли? Оладушки, вон, не получаются даже. У меня у самой, сердце, знаете ли! Ох, это погода! Погода, да…
– Раиса Семеновна… – Иван Андреевич пристально взглянул в глаза Лизиной мамы и замер в ожидании ответа.
И Раиса Семеновна помялась, переступила с ноги на ногу, прикусила губу и все-таки сдалась:
– Двенадцатая неделя, Иван Андреевич, – зашептала она, – на фоне ее гипертонии постоянные обмороки, слабость, по утрам жутчайшая тошнота, головные боли. Ну, что вы смотрите на меня, как на приведение?
– Но она ничего мне не говорила!
Раиса Семеновна рассмеялась, небрежно роняя лопаточку в мучную жижу.
– И что? Что бы изменилось? Вы тут же бросили бы свою абы какую жизнь? И женились? И устроились водителем трамвая, к примеру? Стали бы добропорядочным семьянином, да? Я умоляю вас, до-ро-гу-ша! А для нашей интеллигентной, профессорской семьи это какого, а? – продолжала причитать Раиса Семеновна полушепотом, – а это ее здоровье?! Боже мой! Пришлось перейти на более дорогие мягкие препараты, а толку! Еще и от вас никакой поддержки!
– Да я, я.. – и Иван Андреевич выдохнул. Пришло время сдаваться ему. Раиса Семеновна смотрела прямо в глаза, и бусы на ее груди вздымались и опускались, иногда подрагивали.
– Откройте окно, мне душно! – вдруг произнесла она и продолжила свои кухарские дела.
В крохотную кухню ворвался ветер с каплями дождя. Холодная вода отрезвила Гостомыслова, и он отяжеленный последним разговором, устало повалился на стул.
4
Часы чеканили мягкой круговой походкой, без устали, без заминки. На книжной полке сгрудились томики стихов, перемешанные с учебниками по химии. Здесь, на полке, они как-то умудрялись дружить и даже гармонировать цветом. Еще стену украшало парю этюдов – мелких, но уютных. На одном была изображена хвойная роща, и еловые лапы были так четко и выпукло вырисованы, будто вот-вот иголки вывалятся в комнату. На втором – зимний пейзаж все той же рощи – мягкий, спокойный, навевающий одиночество и светлую грусть. Над комнатой висел огромный зеленый абажур – как своеобразное угрюмое солнце. А на широком подоконнике, за занавеской сидело двое. Они уткнулись в оконное стекло глазами, восседая в позе лотоса.