Чтение онлайн

В этот день он еще не раз возвращался к случаю на батальонной кухне, который, как видно, не шел у него из ума. Позднее, уже в штабе армии, снова заговорил о нем.

— Разве у нас мало честных людей, которым можно доверить обеспечение бойцов и командиров! Неужели до этого руки не доходят?

Он с упреком смотрел на меня и на Журавлева.

— Кстати, о семьях командиров вы печетесь? Знаете, как они живут в эвакуации?

— В большинстве тяжело живут, — неуверенно ответил я. — Но точных сведений не имеем.

— Надо выяснить, — сказал Никита Сергеевич. — Многие семьи перед войной здесь жили, в Западной Украине. Пусть спокойно возвращаются. Квартиры получат в первую очередь. Незачем ждать конца войны.

Что-то припоминая, тов. Хрущев помолчал, потом продолжал:

— Вы, как мне известно, держите контакт с партийными и советскими органами. Помочь им надо транспортом, умелыми кадрами. Но иные наши военачальники и знаться не желают с местными работниками. С таких строго будем спрашивать…

Вечером ветер с Карпат развеял дневную духоту. Заходить в дом не хотелось. Вынесли стол в сад, под деревья.

Разговор шел о наших армейских проблемах и перспективах. Но Хрущев часто возвращался к делам, связанным с восстановлением народного хозяйства Украины.

— Я ж не только член Военного совета, но и секретарь украинского Центрального Комитета партии, — улыбаясь, объяснил он. — Вы как-то еще давно рассказывали мне, будто есть у вас в армии комиссованные бойцы и офицеры. Им полагается домой, а они не желают с фронта уходить. Побеседуйте с этими товарищами, объясните, что многие из них сейчас нужнее в народном хозяйстве, чем в войсках. И дайте мне знать. Мы их и работой, и жильем обеспечим — в обиде не будут.

Хрущев огляделся по сторонам:

— Славно у вас тут в садочке, деревья над головой шумят. Выстрелов не слышно. Только ненадолго эта благодать, недолго вам здесь блаженствовать. Готовьтесь к передислокации в район Броды — Дубно. Памятные места? — обернулся Никита Сергеевич ко мне.

— Не забуду до конца дней.

— Да, есть, что помнить. А между прочим, из этого района мы по приказу от 23 июня 1941 года должны были наносить по противнику концентрические удары. Небось не все даже знают о том приказе. Больно уж нереален был, по картам придуман, без учета жизненных возможностей. Но сейчас такое вполне нам по плечу. Наша промышленность теперь тридцать тысяч танков и бронемашин в год выпускает. А главное — воевать научились, кадры опыт приобрели… Вы ведь, Михаил Ефимович, тоже в этих благословенных краях войну начинали? — спросил Хрущев у Катукова.

— А как же, дивизией в корпусе Рокоссовского командовал. Из-под Ровно должен был к 8-му мехкорпусу пробиться. Да чем же пробьешься? Не то что танков, винтовок не хватало.

В саду стемнело и стало по-ночному тихо. Лампу зажечь нельзя было, а уходить под крышу не хотелось. Никита Сергеевич поднялся.

— Крепился до вечера, а теперь, пожалуй, скажу. Представление фронта удовлетворено: армия ваша преобразуется в гвардейскую. Скоро получите приказ… Поздравляю!..

Долго еще сидели мы в саду. Вспоминали сорок первый год, Курскую лугу, недавние бои. Говорили о предстоящей операции, в которой намечался выход за Вислу. Мечтали о том времени, когда танки можно будет увидеть лишь в музее…

— Иной раз, когда вручаешь награду, чуть-чуть тревожно, — говорил Никита Сергеевич. — Не зазнается ли человек, не вознесется ли над другими… С вашим братом военными иногда такое случается. Проведет успешный бой — и море ему по колено… Как-то раз под Сталинградом приехал я в один полк. Сидят солдаты в доме без стены и крыши. Почернели от холода, от копоти. Потихоньку разговорились. Один прямо рубит: «Непорядок. Империалистическую воевал, гражданскую, финскую и эту с первых дней… Знаю, когда война, а когда непорядок. Портянки теплые только в нашем полку не выдавались. Всех соседей сегодня давно покормили, артиллеристы уже два раза поесть успели, а мы еще кухни не видели». Разыскал я командира полка. Молодой, здоровый, на груди от орденов тесно. Недавно из комбатов на полк выдвинут. «Как настроение у народа?» — спрашиваю. «Личный состав рвется в бой за Родину, за товарища Сталина». — «Рвется?» — «Рвется, товарищ член Военного совета». — «А может, он пообедать рвется?» Растерялся лихой майор. Ему-то, оказывается, и невдомек, что три роты сегодня еще крошки хлеба не видали… Это я вам в назидание на сон грядущий рассказываю…

Близился восход. Небо становилось серым, все увереннее розовевшим с востока. Мы испытывали странное, необычное для бессонной фронтовой ночи чувство — нам не хотелось спать.

Вскоре началась передислокация. Корпуса двинулись на север, к Дубно. Марши совершались по ночам. Номера автомобилей были заменены, а условный знак первой танковой — ромб на башне — закрашен. Хранили молчание радиостанции, кроме нескольких, оставленных на старом месте. Те работали, как обычно, создавая у вражеской службы подслушивания впечатление, будто армия занимает прежние позиции.

Меры маскировки не ослабевали и в новом районе. Прибывавшие из тыла танки были укрыты на платформах дощатыми чехлами. Разгрузка велась ночью, а утром эшелоны с макетами танков направлялись обратно на восток.

На рекогносцировку наши офицеры выходили в пилотках и гимнастерках с общевойсковыми погонами.

Одновременно с 1-й танковой армией в лесах северо-западнее Броды — Дубно накапливались общевойсковые соединения. Здесь сосредоточивалась ударная группировка фронта, которой предстояло крушить немецкую оборону, прикрывавшую путь в Польшу…

Каждый раз, слыша или произнося простые географические названия: «Броды», «Лежнюв», «Верба», «Иква», я испытывал чувство давней тревоги и новой гордости. Здесь, в этих негустых лесах на берегах Слонувки, Сытенки, Плеящувки, Иквы, разыгралась трагедия первых дней войны. Здесь я потерял многих близких друзей. Отсюда через бесконечные вражеские тылы начался некогда наш путь из окружения.

Сейчас мы вернулись сюда во всесилии опыта, техники и зрелости, готовые и способные победоносно завершить войну.

На дорогах немым напоминанием о страшных днях третий год неподвижно стояли обгоревшие, с рваными ранами в бортах, покосившимися башнями и разбитыми катками Т-26, Т-35, Т-28, грузные, с короткой — не по размерам — пушкой КВ. Эти танки, радовавшие когда-то глаз на парадах и танкодромах, казались теперь нескладными. Они безнадежно устарели и по-своему символизировали нашу неумелость, выявившуюся в сорок первом году.

У одного из таких танков в высокой траве неподалеку от дороги я натолкнулся на Павла Коровкина. Как и три года назад, он был командиром моей «тридцатьчетверки».

— Что ищешь, Павлик?

— Где-то здесь сгорел тогда Витя Ромашин… Теперь разве найдешь? Вон деревцо растет на жалюзи.

Мы шли с Коровкиным по густо заросшему травой полю. Разговаривать не хотелось. Порой я чувствовал на себе взгляд Павла — не то удивленный, не то осуждающий. Но не сразу до меня дошел смысл этого. Однако, потому что мы оба, видимо, думали об одном и том же, я все-таки понял происходившее в душе Коровкина.

Достал из полевой сумки блокнот. На завтра уже было намечено несколько дел. На послезавтра тоже. И так — на пять дней вперед.