Чтение онлайн

Разумеется, не может не возникнуть вопрос: когда на самом деле были начаты мероприятия по реквизиции гражданских автомашин и тракторов? На сегодняшний день наблюдается более или менее полный консенсус историков из всех лагерей: технику «мобилизовали» уже после начала войны. Если это действительно так, то появляется и следующий вопрос: почему, имея в виду «предударное» развертывание Красной Армии весной — летом 1941 года, соответствующие мероприятия не были начаты раньше? Ссылаясь на Статистический сборник № 1, Л. Лопуховский и Б. Кавалерчик приводят в Приложении № 4 к своей книге данные касательно наличия транспортных средств в пяти западных округах. Получается, что на 22 июня в них имелось 148 271 автомобиль и 24 409 тракторов/тягачей из общего их количества в 272 000 и 45 000 соответственно, имевшихся в РККА (55 и 54 %). Вполне возможно, что эти цифры не учитывают технику, находившуюся в эшелонах с армиями 2-го стратегического эшелона, двигавшихся к западным границам СССР. Не исключаю, что именно автомобили из армий «внутренних округов» находились в тех 1320 эшелонах, которые не могли добраться до фронта в первые дни войны. Так или иначе, мне трудно объяснить, почему, перебрасывая на Запад более 70 % предвоенного численного состава Вооруженных сил, свыше 60 % бронетехники и боевых самолетов, а также большую часть артсистем и огромные запасы ГСМ, руководство СССР вдруг взяло и забыло о тракторах и автомашинах. Как мы могли убедиться выше, только в шести мехкопусах Западного Особого военного округа численность личного состава за три предвоенных недели выросла на 57 %. Неужели, проводя мобилизацию людей, могли упустить из виду мобилизацию транспортных средств?.. Странно выглядит и сравнительно небольшое количество лошадей в приграничных округах: те же авторы говорят о 245 612 (у немцев их было 625 тысяч). Скажу честно: лично для меня вопрос о транспортных средствах РККА накануне войны является чуть ли не единственным, на который я пока не нахожу ответа. Правда, в отличие от противников Виктора Суворова, я не считаю его закрытым. То, что в огромной мозаике фактов лишь один «кирпичик» — пусть и важный — пока не находит своего места, совсем не говорит о том, что нужно игнорировать всю картину. Уверен, и этому странному парадоксу когда-то найдется вполне логичное объяснение. Думаю, что в данном вопросе «серьезных» историков ждут довольно неожиданные сюрпризы.

Теперь поговорим об автомобилях и тягачах немцев. «Об уровне моторизации Вермахта следует сказать особо, — пишет М. Барятинский в книге «Великая танковая война», — для тех лет она действительно была очень высокой. К июню 1941 года немецкая армия располагала более чем 600 000 автомобилей различного типа. Около 500 000 были немецкого производства, остальные — трофейные» (с. 164). Таким образом, во всем Вермахте после полной мобилизации имелось менее 500 тыс. автомобилей германского производства (включая разведывательные автомобили) — практически столько же, сколько было у Красной Армии автомашин и бронеавтомобилей советского производства после начала открытой фазы мобилизации. Если же добавить машины, собранные немцами в оккупированных странах Европы, то получалось чуть больше 600 000. Вдобавок 15 500 полугусеничных специализированных тягачей («Разгадка 1941. Причины катастрофы», с. 136) и 650 полугусеничных бронетранспортеров «Ханомаг» для перевозки мотопехоты («22 июня. Анатомия катастрофы», с. 92). Интересно отметить, что как минимум одна модель германского полугусеничного артиллерийского тягача — 12-тонного Sd. KFZ 8 — была разработана еще в 1932 году по заказу Красной Армии («Танковые войска Гитлера. Первая энциклопедия Панцерваффе», с. 221). Правда, Советский Союз заказ потом аннулировал: по-видимому, военные решили (и, думаю, вполне резонно), что можно обойтись и гусеничными тягачами советского производства. Я пока не буду говорить в деталях о том, почему по «немецкому пути» (то есть пути использования полугусеничных артиллерийских тягачей) не пошли другие технически передовые армии того времени — Великобритании, США и СССР: это — довольно интересная, но все же отдельная тема. Коротко же скажу следующее: полугусеничные машины в итоге оказались не самым удачным компромиссом между не самой скоростной, но обладавшей прекрасной проходимостью по бездорожью гусеничной техникой и быстроходными, но легко вязнущими в грязи 2- и 3-осными автомобильными тягачами. Вывод по немецкому «автопарку»: автомобилей больше приблизительно на 20 %, чем у Красной Армии после первой недели открытой фазы мобилизации. По мотоциклам у меня данных нет, но уверен, что у немцев их имелось гораздо больше. А вот по специализированным тягачам — почти паритет.

Трактора же, судя по всему, Вермахт использовал в гораздо меньшей степени. Можно, конечно, предположить, что они ими просто брезговали, но я в этом сомневаюсь: ведь большую часть немецкой тяжелой артиллерии перевозили лошадьми. А любой, даже самый захудалый трактор, скажем, «Фордзон», был тем не менее лучше конной тяги: при примерно той же скорости движения требовалось меньше людей и меньше денег. Англичане к подобному выводу пришли еще в 1923 году («Moving the Guns: The Mechanisation of the Royal Artillery, c. 105). Кстати говоря, советские тягачи и трактора, брошенные Красной Армией летом 1941 года (обычно из-за отсутствия топлива: ломались они гораздо реже танков), немцы потом использовали с огромным удовольствием. Например, Artillerieschlepper 601(ru) — это советский СТЗ-5. В Интернете можно найти массу соответствующих фото с немцами, довольно улыбающимися в кабинах СТЗ-5, СТЗ-З, С-60, С-65 и других тракторов и тягачей, использовавшихся в РККА. Британский историк Роберт Кершоу в этой связи подсказывает: «Вермахт, как и его имперский предшественник, полагался в основном на лошадей. В ходе Второй мировой войны немцы использовали 2,7 миллиона лошадей — почти в два раза больше, чем 1,4 миллиона в ходе Первой мировой» («Tank men», с. 95). Это подтверждает и другой историк — Марк Мазовер. «В отличие от существующих мифов, — пишет он, — немцам пришлось вести войну двадцатого века с помощью технологии девятнадцатого — лошадей и угля» («Hitler’s Empire», с. 290, перевод с английского мой).

О том же, говоря о боевых действиях на Западном фронте в 1944–1945 годах, пишет и С. Залога: «Американская полевая артиллерия была полностью моторизованной и частично механизированной, в то время как германская артиллерия по-прежнему частично полагалась на лошадей вплоть до конца войны» («Armored Thunderbolt», с. 199). Впрочем, от лошадей не отказывалась и Красная Армия: в качестве транспортного средства и тягловой силы артиллерийских частей стрелковых соединений их активно использовали даже во время войны с Японией. Не забывали в РККА и о более экзотических транспортных средствах: быках, ездовых собаках, верблюдах и северных оленях. Это, кстати, говорило не о «лапотности» Красной Армии, а о присущей ей — по частому выражению немецких генералов — «способности к импровизации».

Вот что написал по поводу степени моторизации германских войск Г. Гудериан: «Наши и без того ограниченные вспомогательные средства, необходимые для решения задач в области моторизации, расходовались понапрасну из-за ошибок организационного характера, допущенных другими родами войск. Так, например, начальник управления общих дел сухопутных сил генерал Фромм приказал моторизовать 14-е противотанковые роты пехотных полков. На мое возражение, что было бы целесообразнее перевести эти роты, входящие в состав полков, передвигающихся пешим строем, на конную тягу, Фромм ответил: «Пехоте тоже нужно иметь несколько автомашин». Мое предложение вместо противотанковых рот перевести на мехтягу тяжелые артиллерийские дивизионы было отклонено. Эти тяжелые орудия так и оставались на конной тяге, и во время войны, особенно в России, они не могли справляться со своими задачами» («Воспоминания солдата», с. 44). Вновь подчеркну: большая часть тяжелой артиллерии Вермахта в 1941 году (и позже) перевозилась здоровенными коняками.

20 июля 1941 года Ф. Гальдер делает в своем дневнике следующую характерную запись: «11-я танковая дивизия движется на Умань тремя подвижными колоннами: 1) гусеничные машины с посаженной на них пехотой; 2) конные повозки с пехотой, которые следуют за гусеничными машинами; 3) колесные машины, которые не могут двигаться по разбитым и покрытым грязью дорогам и поэтому вынуждены оставаться на месте» (том 3, книга 1, с. 162). Таким образом, на советских дорогах конные повозки оказались далеко не самым медленным средством передвижения. Отметим также, что 11-я немецкая танковая дивизия таки нашла способ одолеть украинские «шоссе»: использовали лошадей и повозки, посадили мотопехоту на танки и до Умани таки добрались. И, к слову, не только до Умани… К слову, там же — под Уманью — весной 1944 года выходящим из окружения немцам пришлось оставить огромное количество вооружения и боевой техники, завязшей в украинской грязи. Среди брошенного были сотни танков, а также полугусеничных тягачей и бронетранспортеров…

Точно так же все «находилось» и у тех сталинских корпусов, дивизий и полков, во главе которых стояли грамотные командиры, умевшие и хотевшие воевать в любых условиях. Вот и получалось так, что «недоделанные» мех-корпуса — вроде 21-го под командой Д.Д. Лелюшенко (225 танков) — били отборные соединения немцев (вроде дивизии СС «Мертвая голова»). Да били так, что бывший командующий 41-м танковым корпусом Эрих фон Манштейн даже спустя многие годы с болью вспоминал о понесенных его «хорошими товарищами» из СС «колоссальных потерях» («Утерянные победы», с. 155). А вот «супермехкорпуса» Красной Армии — 6-й под командой генерал-майора М. Хацкилевича (1131 танк, включая 452 Т-34 и КВ) и 4-й генерал-майора А. Власова (979 танков, включая 414 Т-34 и КВ) — со всей своей силищей словно в тумане растаяли, не причинив противнику сколь-нибудь заметного урона…

Так или иначе, учитывая, что вся армейская пехота немцев передвигалась на своих двоих и на конных подводах, выходит, что рассказы некоторых историков о «полной моторизации» германских войск несколько преувеличены. В то же время нельзя не сделать и обратный вывод — о том, что степень моторизации Красной Армии, и особенно ее подвижных соединений, долгое время сознательно подавалась значительно заниженной. Я, кстати, весьма скептически отношусь к причитаниям многих историков по поводу «несоблюдения штатной численности» — будь то танки, автомобили или мотоциклы «Харлей-Дэвидсон». Если бы в какой-то момент своего существования — до, в ходе или после Великой Отечественной войны — Красная/Советская Армия таки заполнила все свои огромные штатные расписания, то все остальное население Страны Советов окончательно протянуло бы ноги. Поэтому этого никогда и не допускали. И, надо сказать, абсолютно правильно делали. Как мне кажется, читатель мог убедиться в правильности моих утверждений по итогам дискуссии о том, что именно «недоедали» двадцать девять мехкорпусов РККА. Напомню, что, имея 25 000 танков — в разы больше, чем во всех остальных армиях мира, вместе взятых, — советские генералы (а за ними наивные или недалекие историки) тем не менее все равно ныли о том, что бронетехники катастрофически «не хватало». Стыда им не хватало, а не танков… Поэтому, когда слышится очередной «плач Ярославны» (по меткому выражению М. Солонина), надо не принимать эти жалостливые причитания на веру, а оперировать абсолютными цифрами и данными сравнительного анализа. Как правило, довольно быстро становится ясно, что дело с той или иной «хотелкой» советских военных обстояло далеко не так уж и плохо. Я специально еще раз перечитал несколько книг мемуаров бывших артиллеристов военной поры: В. Петрова, Н. Осокина и П. Михина. Так вот: ни один из них ни разу не пожаловался на недостаток тяги — тракторов или лошадей.

Не найти в их воспоминаниях и нытья по поводу якобы недостаточной скорости реквизированных из сельского хозяйства СТЗ-З и С-60/65: те, кто хотел, всегда успевали, куда было приказано. Главные заботы тогдашних «пушкарей» были совсем иного рода — не подвезенные вовремя боеприпасы, отсутствие топлива в баках, разбежавшееся пехотное прикрытие и тыловые крысы — особисты и политруки. Последних, напомню, тоже «не хватало». По мнению подавляющего большинства фронтовиков, если бы их не хватало в еще большей степени, воевать было бы только легче. По-моему, отсутствие жалоб на транспорт может означать лишь одно: нормальный советский военный справлялся (или наоборот — не справлялся) с выполнением боевой задачи вне зависимости от того, сколько тягачей или «комплектов лошадей» приходилось на одно орудие в его батарее/дивизионе/полку. То же самое касалось и «инфантерии»: вплоть до окончания войны как советская, так и немецкая пехота в основной своей массе передвигалась пешим порядком. Достаточно очевидным представляется и то, что уровень моторизации Красной Армии (если исчислять его, скажем, в количестве военнослужащих РККА, приходившихся на одну автомашину или в среднем числе тягачей на одно орудие) вряд ли стал намного выше в 1942–1943 — «переломных» — годах по сравнению с серединой 41 — го. Но тем не менее как-то воевать — и даже побеждать — все же умудрялись…

Некоторый свет на причину несколько неожиданной нехватки автотранспорта в приграничных мехкорпусах (а куда же он делся?..) пролил И.Х. Баграмян в своей книге «Так начиналась война». На с. 107 он описывает следующую сцену, происходившую сразу после начала войны: 15-му мехкорпусу необходимо выдвинуться на перехват немецкой танковой колонны, идущей от Сокаля на юго-запад. Транспорта нет. Начальник автобронетанкового управления Юго-Западного фронта генерал Моргунов «разводит руками». Где же машины?.. Баграмян отвечает: «Почти весь фронтовой автотранспорт занят на перевозке техники, вооружения и материальных запасов стрелковых корпусов, выдвигающихся из глубины территории округа к границе». Вот и весь «секрет»: советские командующие округами (вернее, фронтами) так торопились вывести «глубинные» стрелковые дивизии первого стратегического эшелона на исходные позиции для внезапного удара по Германии, что фактически «подставили» свои механизированные соединения, лишив мотострелков штатного автотранспорта. Деталям передвижений первого стратегического эшелона РККА я и так посвятил немало места в других своих работах, а потому более останавливаться на этом не буду.

Из той же серии и сага об артиллерии западных округов, якобы «по дурости» собранной на приграничных полигонах накануне войны. Считаю, что Виктор Суворов абсолютно прав: на самом деле все было очень логично. Огромное количество тяжелых орудий просто заранее концентрировали поблизости от будущих районов боевого применения — в полном согласии с концепцией «глубокой операции». Та, напомню, предусматривала проламывание обороны противника с помощью массированного огня артиллерии, налетов бомбардировочной/штурмовой авиации и атак пехоты в сопровождении танков НПП и прорыва. За этим следовал ввод в прорыв механизированных соединений (мехкорпусов, в последующем — танковых армий), оснащенных более скоростными машинами. Нельзя же было, в самом деле, до поры до времени открыто говорить своим артиллеристам: «Отправляетесь бить «германа»!» Вот и появилась сказка о полигонных стрельбах из тысяч стволов и неких «опытных учениях» в двух-трех десятках километров от границы. Помните о том, как Иосиф Виссарионыч боялся спровоцировать немцев? А как, вы думаете, те отнеслись бы к подобным «учениям» — когда от грома такого количества орудий буквально задрожала бы земля под ногами?.. Туда же — поближе «к потребителям» (по выражению Г.К. Жукова) — свезли и горы снарядов. Это уже после войны «маршал победы» дурнем прикинулся: мол, «ошибочка вышла». Ошибся не он, не Тимошенко и не Генштаб, а партийные авантюристы в Кремле со своими шпионскими заговорами да сепаратными переговорами с германскими генералами. Но вернемся к автотранспорту Вермахта…