Чтение онлайн

После прорыва обороны противника общевойсковыми частями настала очередь за нами. Задача нашей бригады и всей армии была войти в прорыв, развивать наступление к Одеру и захватить на его левом, западном, берегу плацдарм.

Наша рота, как и другие роты батальона, на танках танкового полка бригады десантом начала движение колонной вперед. На дороге была неразбериха, кроме нашей бригады двигались и другие части, различные тыловые подразделения, некоторые машины и повозки шли против нашего движения, мешая наступлению. Сворачивать с дороги было опасно – там все было заминировано, и саперы не успели еще обезвредить поставленные немцами мины. Машина М-1, «эмочка», с командиром бригады подорвалась на мине, и полковник Туркин только случайно остался живым, отделавшись легкой контузией, хотя его шофер и ординарец погибли, а машину разнесло на куски. Командир взвода нашей роты лейтенант Шакуло был ранен 12 января, его чем-то задело и сломало ногу. Когда он убыл в госпиталь, мне было поручено командовать и его взводом, хотя во взводе старшим остался сержант Савкин – прекрасный парень, храбрый и умелый боец.

Весь день 12 января 1945 года мы успешно, хотя и медленно, продвигались вперед. Стояла низкая облачность, и авиации противника не было видно. В январе темнело рано, и уже под вечер мы столкнулись с противником перед селом, где был оборудован его опорный узел, и были обстреляны пулеметным огнем и из танковых орудий.

Быстро покинув танки, мы развернулись в цепь и залегли на открытой местности. Пытались окопаться, но от командира батальона и командира танкового полка последовала команда «вперед». Уже почти стемнело, и это было нам на руку – меньше будет потерь. Как это часто бывает в ночном бою, рота разделилась – взвод Вьюнова атаковал левее, а я с двумя взводами – правее. Несмотря на огонь противника, стремительной атакой мы ворвались в село, и противник бежал. Наши танки поддержали роту огнем, но в село не вошли, оставшись на прежнем месте. Они, видимо, боялись огня «тигров», которые стояли за селом, в поле, и вели интенсивный огонь по ним. По нам, пехоте, они не стреляли, боясь поразить своих, немецких пехотинцев, которые удирали из села.

Двумя взводами я вышел на противоположную окраину села и занял немецкие окопы. Немцев уже не было видно. Последовавший затем ночной бой хорошо врезался в мою память, нам пришлось отражать немецкие контратаки почти до самого рассвета. У меня не было связи ни с командиром роты, ни со взводом старшего лейтенанта Вьюнова, и я даже не знал, где они. Командир пулеметного взвода роты лейтенант Александр Гущенков заметил направление моей атаки и, не растерявшись в этом кромешном аду, пришел мне на помощь с двумя пулеметами «максим» и своими ребятами, заняв позицию на правом фланге двух моих взводов, так как фланг был оголен. Левый фланг был прикрыт соседними ротами батальона, которые также вели бой. Где-то там и были третий взвод роты и ее командир. Пулеметные расчеты Гущенкова нам здорово помогли.

На какое-то время стрельба утихла, и я решил пройти вдоль только что взятых немецких окопов – поддержать солдат, показать, что я с ними. Для солдат, особенно в тяжелой обстановке, это важно. Сержант Савкин показал мне на немецкие гранаты, котелки, каски, обоймы патронов, спрятанные в нишах окопов. Я велел к ним не прикасаться, но один солдат, то ли забывшись, то ли стал прыгать, чтобы согреться, задел что-то – произошел взрыв, солдата подкинуло вверх метра на два, и он, как пустой мешок, мертвым упал в окоп. Больше потерь от этих сюрпризов не было.

Через некоторое время немцы контратаковали нас, но только пехотой – их танки оставались на месте. К нам к тому времени подошли наши «тридцатьчетверки», и общими усилиями мы отбили эту атаку. Пехота немцев отошла, а танки открыли огонь из орудий по деревне, стали поджигать дома. Ночной бой очень тяжелый, а этот шел всю ночь. Видимости никакой, стреляешь только по вспышкам выстрелов или по едва заметным силуэтам людей. В темноте не видно результатов своего огня, и эффективность его, конечно, меньше, чем днем.

Мне вспоминается, что немецких танков «тигр» было не менее 13–15, а сколько было пехоты, я не мог определить – было слишком темно. Меня же поддерживало всего три танка Т-34-85. Экипажи в них были необстрелянные, впервые в бою. Огонь по танкам они вели редко, боясь, что их по вспышкам засекут немецкие танки, а когда стали гореть хаты, то они вообще постарались уйти подальше в тень. Их отход, хотя и не так далеко, плохо повлиял на моих воинов, большинство которых тоже не бывали в бою, да и на некоторых «старичков» находил «мандраж» – они держались из последних сил, но огонь по противнику вели. Правда, все оглядывались на наши танки – боялись, что они бросят нас и уйдут в тыл, поэтому мне приходилось бегать то к танкам, останавливать их, если они уходили слишком далеко назад, возвращать их ближе к нам и просить вести огонь, то посмотреть, какие дела у Гущенкова, и потом опять бежать к своим бойцам. Деревня была вся в огне, кругом рвались снаряды, с визгом пролетали пули и осколки снарядов. Строчили и наши пулеметы ДП, и автоматы. Немцы попробовали ударить нам во фланг, но пулеметы Гущенкова расстреляли их почти в упор, и больше они не пытались атаковать.

Два или три солдата все же покинули окопы и затаились за хатой, которая еще не горела. Я их возвратил на прежнее место – опять в окопы. Если вовремя не предупредить, не пресечь в корне панику, то воинство становится неуправляемым. Поэтому я строго предупредил тех командиров отделений, солдаты которых без приказа убежали из окопа. Так мне пришлось почти всю ночь бегать под огнем противника от окопов к танкам и от них опять к своим окопам. От меня шел пар, мне все время хотелось пить, хорошо, что рядом был колодец, ординарец котелком доставал воду, и эту холодную воду я с жадностью пил. В деревне все горело, было светло, как днем. В этих условиях мне приходилось руководить боем почти роты – два взвода и пулеметный взвод, да еще заставлять вести огонь наши танки, которые все время пытались уйти в безопасное место. Эта беготня чуть не стоила мне жизни. В горящем селе я был как на ладони, и только я спрыгнул в окоп, как на бруствере разорвался снаряд. Бруствер разворотило, а меня и рядового Иванова оглушило. Плохо было то, что этот окоп находился в нескольких метрах от горящего дома, и сидеть в окопе стало жарко. Окоп на фоне горящего дома был виден издалека, но второго выстрела не последовало, видимо, немцы посчитали нас убитыми. Я быстро перебрался в другой окоп, а Иванову разрешил уйти в медсанчасть, поскольку его слегка контузило.

Перед рассветом немцы прекратили огонь и атаки, а затем вообще скрылись. Видимо, их целью было не разгромить наш батальон или бригаду, а лишь задержать наше наступление, насколько возможно, чтобы спасти от разгрома и окружения свои войска на другом участке фронта. Несмотря на напряженность и продолжительность боя, потери с нашей стороны были незначительные. С рассветом мы с Гущенковым нашли командира роты Чернышова и командира третьего взвода Вьюнова. Я доложил ротному о потерях, и мы обменялись мнениями о бое. Батальонная кухня к этому времени успела приготовить завтрак, и мы, как обычно, выделили от каждого отделения два-три человека с котелками, принести еду. Мы с ординарцем поели вдвоем из одного котелка. Если была возможность, то котелки после еды мы мыли или вытирали травой. Если кому мало было – можно было сбегать за добавкой, ее мог получить любой, ведь еду готовили на полный штат батальона, а батальон нес потери...

После завтрака мы выступили в поход, сначала пешим порядком, а затем пересели на танки. Батальон двигался в передовом отряде бригады. Продвигались быстро, немцы не оказывали большого сопротивления, но к исходу дня мы были остановлены сильным заслоном противника. Роты несколько раз бросались в атаку, но все наши атаки были отбиты с потерями в наших рядах. Особенно усердствовала немецкая артиллерия, в основном противотанковая. Мы вынуждены были остановиться и окопаться. Днем противник не давал нам жить спокойно, чуть что – открывал огонь, и только с наступлением темноты мы «зашевелились» – привели себя в порядок, подсчитали потери. Я устроился было вздремнуть, но меня нашел связной и передал приказ командира батальона явиться к нему. Когда я пришел, то застал у него заместителя командира бригады Старовойта и командира танкового полка Столярова. Все они находились в палатке, поставленной в низинке. В палатке горела переноска от аккумулятора. Ко мне обратился не командир батальона Козиенко, а командир танкового полка бригады Столяров. «Тебе, Бессонов, поручается ответственное задание, – сказал он. – Ты на трех танках со своим взводом должен перерезать дорогу, по которой двигаются немцы, остановить их, продвинуться вперед, захватить немецкую артиллерию и обеспечить продвижение бригады вперед». Мне не хотелось снова идти на смерть и очень хотелось спать. Это была вторая ночь и второй день без сна. Да, это был приказ, но меня «занесло»: «Неужели нет другого офицера, кроме Бессонова, в батальоне? Я и так все время впереди, вот уже двое суток!» На это подполковник Старовойт сказал мне: «Тебя выбрали не случайно, и считаем, что задачу ты выполнишь, на других у нас меньше надежды». Майор Козиенко подтвердил задание: «Давай выполняй приказ». Что поделаешь, приказ есть приказ, надо выполнять! Пришел и командир танкового взвода. Мы были знакомы по предыдущим боям, поэтому быстро разработали план взаимодействия друг с другом. Я и здесь влез со своим характером, сказал, чтобы танкисты именно помогали десанту, а не прятались, как это было в ночном бою за село прошлой ночью. Майор Столяров не обиделся на мое замечание, а, наоборот, обратил внимание танкиста на мою реплику: танк, мол, создан для боя, это не телега для десанта.

В ночь с 14 на 15 января мы приступили к выполнению задания. На каждый танк, а их было три, я разместил по отделению (7–8 человек). Танки друг от друга стали по фронту в 20–25 метрах. По моей команде танки двинулись на малых оборотах двигателя вперед. На дороге было интенсивное движение машин противника, поэтому шума моторов наших танков немцам не было слышно. Стояла темная и облачная ночь, звезд не было видно. Танки подошли к дороге и остановились от нее метрах в тридцати, и, как было согласовано, каждый танк произвел по одному выстрелу из орудия и длинную очередь из пулеметов, после чего прекратил огонь. В этот же момент десант покинул танки и стремительно бросился к дороге, на ходу ведя огонь из автоматов по автомашинам противника. Когда мы подбежали к дороге, колонна немецких автомашин остановилась. Легковые открытые машины стояли набитые мешками и рюкзаками с продуктами и вином. Немцев как ветром сдуло – я всегда удивлялся, как быстро они бегали. Видимо, это отступал или передислоцировался штаб крупного соединения. Противник был отброшен с дороги, и путь бригаде был открыт. Мы побросали мешки на танки и бросились вперед, захватив артиллерийскую батарею с тягачами, у одного из которых еще даже работал мотор. Немцев не было видно, но в темноте было слышно, как они убегали, ломая кусты и ветки деревьев. Да, немцы бегали быстро, здорово бегали, особенно когда смерть им смотрела в глаза.

На танках мы продвинулись еще немного, на 2–3 км от дороги. Танкисты доложили Столярову, что задание выполнено, немецкое движение остановлено, немцев не видно, и сообщили свои координаты. У меня рации не было, связь держали только танкисты по своей танковой рации. Поступила команда ждать основные силы бригады. Эти основные силы мы ждали долго, уже рассвело. Видимость была хорошая. Наступил морозный день, мы стояли в лесу – и ветра не было. Мы перекусили трофейными продуктами, естественно, поделились и с танкистами. Появились танки с десантом нашего батальона. Прибыл командир батальона майор Козиенко, а вот командира роты старшего лейтенанта Чернышова я не увидел. Вообще, почти всю операцию я получал задания от комбата или даже командира танкового полка майора Столярова, а ротного, по сути, и не видел. Сейчас комбат дал новое задание – осмотреть несколько домов, расположенных вдали от дороги.