Чтение онлайн

Впереди виднелась панорама города Лодзь и немецкая оборона с танками, вкопанными в землю. Огонь противник пока не открывал, а мы и подавно. Весь день 19 января прошел спокойно. Правда, маленький танковый бой состоялся между своими. Недалеко от нас, несколько правее, к полудню появилась колонна танков. Несколько танков нашего танкового полка открыли по колонне огонь. В ответ те тоже обрушили шквал огня. Перестрелка продолжалась недолго и внезапно прекратилась. Оказывается, к городу подходили танки 1-й танковой армии 1-го Белорусского фронта, а мы, 4-я танковая армия, относились к 1-му Украинскому фронту. На фронте и такое бывает, хорошо, что быстро разобрались, кто есть кто, и потерь не было, мне кажется, ни с нашей стороны, ни у них.

На окраине Лодзи, где мы окопались, я проверял, как окопались солдаты, и ходил во весь рост впереди окопов, на виду у немецких танков и окопов, бравируя своей смелостью. Парторг нашего батальона заметил мне, что не стоило бы так в открытую ходить, могут и убить, и был удивлен, что я так смело поступаю. Помню, что я ему ответил, что танк по мне не будет стрелять, а огонь из автомата не достанет. После этого случая парторг проникся ко мне уважением и вторично обратил на меня внимание после произошедшего дальше.

Мы должны были уходить, так как, оказывается, в нашу задачу не входило брать Лодзь. Танки стали выстраиваться по улице в колонну, и последовала команда «по машинам». Наш танк стоял между домами. Я подошел к командиру танка и сказал ему, чтобы он продвинулся вперед и встал за домом, для того чтобы противник не видел нашу посадку на танк. Зачем, мол, светиться? В ответ на меня накинулись кто-то из танкового полка, а также из нашего батальона. Причин моей просьбы никто не понял, крик, мат-перемат и оскорбления в мой адрес... Танки не укрылись за дома, как я просил, а остались стоять, как стояли. Пока меня ругали, раздались два разрыва, и оба снаряда угодили в танки, которые стояли между домами. После этого танки моментально передвинулись за дома. Горе-руководители, которые меня ругали, подошли к этим танкам и увидели страшную картину. Фугасный снаряд от немецкого «тигра» попал в кормовую часть танка, а на моторной части танка уже разместились солдаты нашей роты. Взрывом снаряда почти все были убиты, от отдельных солдат вообще ничего не осталось. Погибло, наверное, 7–8 человек. На другом танке солдат не было. Больше выстрелов не последовало. Подошел командир бригады полковник Туркин и, узнав, в чем дело, сказал Столярову и Козиенко: «А ведь Бессонов был прав».

Мы оставили предместье г. Лодзи, и опять взвод на трех танках был впереди бригады. Я уже говорил, что задачей армии, корпуса и бригады было как можно быстрее продвинуться к Одеру и захватить плацдарм на его западном берегу, в районе г. Кебен (севернее Бреслау). Пройдя от Лодзи километров 50, мы остановились на отдых, заправить танки, пополниться боеприпасами и вздремнуть, если позволит обстановка. Ведь в течение семи дней, с 12 по 18 января, мы прошли с тяжелыми боями более 200 км. За сутки, днем и ночью, мы проходили до 50 км и почти не спали. Измотались прилично. Проникая глубоко в тыл противника, мы должны были захватывать удобные переправы через реки и бить его резервы, если не смогли их обойти. Этот привал пролетел быстро, и в ночь на 21 января мы двинулись дальше. Не везде одинаково встречали поляки наших воинов. Иные с радостью, иные с затаенным недоверием. Иногда в деревне не было ни души – жители скрылись, как только узнали о приближении русских танков.

Когда батальоны остановились на привал после дневного марша, мне приказали ночью двигаться с пятью танками вперед и захватить важный узел дорог. Возглавил отряд лично командир танкового полка майор Столяров, и я размещался на его танке. Неожиданно мы заметили фрицев, и Столяров спросил у меня: «Что будем делать?» «Давить!» – ответил я. Эту команду он и передал всем танкистам по рации. Было понятно, что иного выхода у нас и нет. Немцы превосходили нас числом, но благодаря внезапности мы разнесли хорошо вооруженный отряд немцев в пух и прах. Мои бойцы показали чудеса доблести, смелости и решительности, ведя скоротечный бой кто с танков, кто спешившись. Горели автомашины и бронетранспортеры, некоторые вообще были брошены экипажами, вокруг валялись трупы немецких солдат. Нам даже удалось сжечь два «тигра», а немецкая пехота, кто остался живым, разбежалась. Почему-то пленных не было, разбежались все, кто уцелел. Незначительная часть колонны успела скрыться в потемках, и мы уцелевших не преследовали. Путь бригаде был свободен.

Мои воины подходили ко мне разгоряченные, довольные своей победой. Мы захватили кое-какие трофеи, но это неважно, главным был успех. Вот что значит внезапность нападения, да еще ночью. Немцы не ожидали такой дерзости от нас и не организовали охрану колонны, как обычно, и за это поплатились. Почему-то этот бой мне хорошо запомнился, видимо, из-за успеха и отсутствия потерь среди личного состава.

На радостях мы даже немного выпили и налили Столярову и его танкистам по символической стопке – в этом бою мы «наколотили» столько фрицев, что даже повидавшему войну боевому командиру Столярову стало плохо, но спирт привел его в порядок. До рассвета, выполняя поставленную задачу, мы шли вперед. Остановились погреться в какой-то деревеньке, где в ожидании главных сил бригады простояли до вечера.

В ночь на 22 января бригада пошла дальше. Теперь впереди наша рота действовала десантом на ИС-2, а не на «тридцатьчетверках». Бригада была усилена тремя такими машинами.

Мы двигались со значительной скоростью, перегнав отступающие по другим дорогам немецкие части, и оторвались от частей наших общевойсковых армий почти на значительное расстояние. Обстановка требовала стремительного продвижения вперед, чтобы лишить немцев возможности занять удобные и порой уже подготовленные оборонительные рубежи, особенно по р. Одер. Ночью 23 января мы ворвались в г. Острув и после короткого, но упорного боя овладели городом. В этом городе немцы впервые применили против наших танков фаустпатроны, но промазали. Долго в городе мы не задерживались, хотя там имелись богатые склады продовольствия, которое у нас уже закончилось, и надо было бы его набрать – кухня, как обычно, отстала. Быстро покинув город, мы тронулись дальше. Я удобно устроился на корме ИСа, благо она значительно больше, чем у танка Т-34, и заснул, да так крепко, что не заметил остановку нашей колонны. Так получилось, что вместе с батальоном в эту ночь следовал и командир бригады со штабом.

Меня разбудили, я соскочил с танка и прошел вперед, где увидел лежащий на боку ИС-2, упирающийся башней в лед промерзшей речушки. Из-под танка раздавались стоны и просьбы о помощи. Почему-то никто не проявил смелость и не пришел на помощь стонущим. Недолго думая, я подлез под танк и выдернул один за другим четырех солдат. Оказалось, что они целы, только немного придавлены и здорово напуганы. Под танком еще было 3–4 солдата, но они намертво были придавлены танковой махиной, и их мне вытащить не удалось. Как выяснилось, первый ИС-2 прошел по деревянному мосту спокойно, но под вторым танком часть опоры моста не выдержала, и он упал на правый борт, придавив тех, кто сидел по правому борту, а также командира танка ко льду. Тех же солдат, которые находились по левому борту и на корме, отбросило в сторону, и они отделались ушибами. Сам я находился на третьем танке. Один из вытащенных мной солдат впоследствии стал моим ординарцем – это был Андрей Ульянович Дрозд, с которым мы провоевали до самого конца войны.

Мои солдаты разбрелись по домам, которые находились рядом, чтобы погреться и перекусить. Около перевернутого танка меня нашел связной и сообщил, что меня вызывает командир бригады полковник Туркин. Я подбежал к полковнику и доложил, как полагается. Здесь же находились майоры Скряго, Козиенко, Столяров и еще кто-то. Туркин мне сказал: «Бессонов, дай команду своим солдатам, чтобы они не расстреливали немецких солдат, которые расположились по хатам». Сказав «есть», я побежал выполнять приказание.

В деревне действительно были немцы, которых мои ребята выгоняли из хат, отбирая оружие. Если кто оказывал сопротивление, то могли прикончить, а так пальцем их не тронули. Часы, впрочем, тоже отбирали. Я приказал всех немецких солдат построить в две шеренги, но не расстреливать. «Да мы их не расстреливали, – сообщили мне командиры отделений, – оружие, винтовки только отобрали». Я вернулся к командиру бригады и доложил, что его приказ выполнен: все пленные собраны по хатам и построены. Расстреливать их никто не собирался. Я обратил внимание, что перед Туркиным стоял по команде «смирно» высокий человек в немецкой офицерской форме, который держал фуражку на сгибе рук и докладывал на чистом русском языке. Оказывается, этот человек был по национальности узбек. Как он рассказал, в 1941 году он окончил Ташкентское военно-пехотное училище и получил звание лейтенанта, а в 1942-м попал в плен. Теперь он был у немцев командиром строительной, или охранной, роты, в воинском звании обер-лейтенант (по-нашему – старший лейтенант). В его роте были собраны почти все национальности Европы: русские, украинцы, поляки, белорусы, французы, чехи и другие, всего человек 60–80. По его словам, в соседней деревне стоял штаб немецкого батальона и две роты, состоящие из немцев. Эта деревня находилась в стороне от нашего маршрута, и мы туда не пошли.

Полковник Туркин приказал обер-лейтенанту вести всех его солдат на восток, уже к нам в плен, но охрану не выделил. Куда они потом делись – неизвестно. По моему мнению, они скорее всего разбежались.

Танк, как танкисты ни старались, перевернуть не смогли, и его пришлось оставить на месте. А бригада двинулась дальше, кое-где вступая в скоротечные бои. Мы и так надолго задержались с перевернутым танком.

На фронте каких только случаев не бывает. Как-то мы на трех танках слишком далеко оторвались ночью от своих, и по рации нам приказали остановиться и ждать подхода основных сил бригады. Солдаты поискали в этом населенном пункте что-нибудь съедобное и нашли. Золотые были ребята, из-под земли все доставали! Притащили две или три фляги молока и белый, еще теплый хлеб. Мы давно не видели белого хлеба и молока и с удовольствием перекусили. Сидим в доме и наслаждаемся теплом. Вдруг открылась дверь, и в дом вошел старший лейтенант. Я смотрю на него и узнаю в нем что-то знакомое. А он улыбается во весь рот и спрашивает: «Поесть, славяне, не дадите?» Я говорю ему: «Присаживайся, москвич, но, кроме молока и хлеба, пока ничего нет». Он в ответ: «Откуда узнал, что я москвич?» Я не стал его мучить, а просто ответил, что он работал преподавателем труда в 1-й Советской школе, переименованной затем в 341-ю школу, и там же был комсоргом школы. А в этой школе я учился с 1931 года. Он подтвердил, что все точно, и мы даже вспомнили общих знакомых. Все были удивлены. Ведь надо же такому случиться, вдали от Москвы встретились знакомые на четвертом году войны. И такое в жизни бывает, даже на войне. И снова нам нельзя было долго задерживаться – только вперед.