Тараканьи бега
Шрифт:
– Дальше, – пропыхтел он, безуспешно тужась утереть взмокрелое чело влагоотталкивающим рукавом, – дальше всё просто. Вы тут какую-то мою расписку упоминали. Никак не доморгаюсь: о чем речь?
Дядя замер, таращась; потом вдруг слепо-лихорадочно зашарил по лимузиновой приборной панели, по карманам серого своего шикарного костюма…
Манускриптер обнаружился у макрохардовского функционера под локтем. С минуту упомянутый функционер терзал обнаруженное, то выкрикивая невнятные команды, то принимаясь внемую избивать негнущимися пальцами вызванный, очевидно, на дисплей псевдоконтактор. Как всегда бывает при такой спешке, элементарная операция – загрузка текстового файла – заняла раз в десять больше времени, чем ей полагалось… то есть вместо одной миллисекунды аж десять.
Вызвав расписку, дядя ее прочел. Потом еще раз прочел. Потом снова начал что-то бормотать, куда-то тыкать… А потом обмяк, аккуратно сложил ноут вчетверо, бросил его себе под ноги… и устало-вопросительно уставился на племянника.
Виталий тоже слегка обмяк, но голос его вздрагивал и пресекался:
– Сначала одно ма-аленькое обстоятельство… Не сомневаюсь в вашей готовности… это… сделаться козлом ради… в смысле отпущения козлом… ради любимого Макрохер… харда. Это я про запись. Но если из нее хоть кто-то третий узнает, каким вы оказались идио… извините… ну, скажем так: идиалистом… Хотя, как я ни скажи, а подумают-то…
Эталон менеджера среднего звена согнулся, кряхтя. Нет, он не рулевую «качалку» лбом продавить хотел, он тянулся за манускриптером. Гордость курса не стал отслеживать команды, которые влиятельный (не в прошлом ли?) родственник бормотал своему писалу. В содержании этих команд он, гордость курса, не сомневался, а потому сказал великодушно:
– Пятерню я вам – уж ладно! – прощаю. Это шутка была. Вы только про лимузинный бортовик не забудьте: он же, наверное, тоже….
– А с чего ты решил, будто я что-нибудь выключил? Или что хоть собираюсь? – бесстрастие дядиных вопросов казалось просто-таки сверхъестественным (особенно если учесть, что вопрошаючи, оный дядя яростно скомкал ноут и зашвырнул его через плечо, в салон).
– Не собираетесь, так соберетесь, – Виталий устало ссутулился, снова отвернулся к окну. – Когда вы прошлый раз меня сюда выдернули… Ну, когда я расписку эту чертову подписал… Помните, вы мне тогда грузили, что ваше писало прочавкивает команды на одрайвенеть скольких литературных языках? Помните?
– Помню. А еще я помню, как тогда же запретил тебе употреблять в моем…
– Ага, – положительный человек Белоножко устал до абсолютно взаправдашнего бесстрашия. – Это после того, как я, уже подписав, отрекордил… извините – воспроизвел… ну, пересказал поучение наших курсантов-наставников – ремембите? Вы тогда еще заподозрили от меня какую-то пакость, подпись затеяли проверять… А она на месте была. Так?
– Ну?!
– Прилип ко дну… Еще б ей тогда не оказаться на месте! Исчезнуть она должна была позже. Вы, дядюшка, хлопанулись тот раз как последний… как даже не знаю кто. Сами же сказали: манускриптер воспринимает ЛИТЕРАТУРНЫЕ языки. В тэ че и русский – литературный. И если б удосужились вдуматься, да из моей тогдашней бредовени вылущить осмысленные именно литературные слова, получили бы: «Осуществляю специальный команд-ввод исключительно по-русски. Для долгосрочного исполнения. Последнее изменение стереть через десять стандартных функциональных команд. Исполнять.» Вы тогда не вбрейнились, а компик ваш – ин э моумент… Вы уже потом и файл-расписку улистали, и с чем-то другим затеялись, а он знай себе функц-команды отсчитывал. Досчитал до десяти – и стер изменение. Последнее на момент получения той моей команды. Подпись мою стер. Ну, дошло, наконец?
Дядя молчал. Он думал. Думал так напряженно, так сосредоточенно и так забыв обо всем, кроме неведомых своих мыслей, что… Задрапированные искристо-дымчатым шелком плечи почти незаметно для глаз обмякли; выполированные щеки занавесились прозрачным намеком на тени от скул; поперек лба словно бы три-четыре блондинистых дядюшкиных волоска налипло… А возможно, всему виною был свет – вернее, его скудость… Снегопад там, снаружи все крепчал да густел, и густел сумрак в лимузинном нутре, и монотонное падение разлапистых хлопьев зализывало лицо макрохардовского функционера скользящим монотонным падением грязно-серых теней… Так, иначе ли, но Виталию, искоса поглядывающему на родственника, не узналось, конечно же, но осозналось по-настоящему только теперь: человек этот без малого вдвое старше собственной внешности.
Бог знает, сколько минут пошло на жвачку вялой неприятной молчанке.
Первым не выдержал Белоножко:
– Давайте начистоту. Провокация ваша с распиской не удалась. С интеллектатором вы тоже хлопанулись по полной: оттуда, где он сейчас, вам его не…
– О, господи! – устало-раздраженно простонал образец менеджера, безотрывно глядясь в залепленное талой жижей лобовое окно. – Сейчас ты мне начнешь рассказывать, что спрятал интересующий нас предмет в архиразнадежнейшее место, и что если что-нибудь случится с тобой… Именно с тобой – при не вполне легальном способе жизни твоих свежеупокоенных дружков отслеживать их судьбу хранителям очень не с руки… Так вот, если с тобой, индикатором, хоть что-нибудь – хранители-отслеживатели в момент выдадут интеллектатор Интерполу, раззвонят обо всем масс-медионщикам, вывалят в глобсеть охапищу сенсационных разоблачений… – Он оторвался от любования заоконьем, насмешливо-презрительно глянул на племянника. – А я могу тебе рассказать, что интеллектатор сдан лично тобою в отделение «Космотрансбанка» в порту прибытия. В сейф с замком-идентификатором личности-внешности – вы, дураки, говорили об этом в стратолайнере, по пути сюда… Ты знаешь… – Крестный дядя вывернулся на сидении, упер в родственника гадливый прищур. – Ты слыхал о дактилоконтакторах? А о линзах с псевдосетчаткой? Про пластомаску вообще молчу – в любом джокермаркете штабелями… Хоть президента, хоть Гарольда Стейна… Или Виталия Белоножко – нашей соответствующей лаборатории на полчаса работы. А потом Виталий Белоножко придет в банк, изымет хранимое, а ты и знать не будешь…
– Про всё про это я слыхал, – положительного человека старосту самого удивила (и даже напугала) невозмутимость, с которой он выдержал дядин уничижительный взгляд. – А только Космобанк – заведение из серьезнейших, они там про все тоже слыхали. И уж если чего гарантируют – значит, на всякие такие выдумки имеют кой-чего за душой.
– Увидим, – буркнул макрохардовец, отворачиваясь.
Некоторое время Белоножко молча грыз губы. Потом сказал просительно:
– Давайте не будем взаимно испытывать судьбу, а? Пока вы не попытаетесь меня… это… я вам не опасен. Я ж понимаю: как только начну звенеть, то есть сверчать, так вы меня сразу… это. А если вы меня… тогда всё всплывет. По-моему, взаимно приемлемая ситуация. Нет?
– Нет, – дядя больше на племянника не смотрел, дядя чего-то там наяривал на лимузиновом пульте. – Это, не это… Молись, чтоб мы не сумели изъять интелектатор. А попробуешь хоть на вот столько распустить свой наглый язык – мы тебя действительно ЭТО. Моментально. Не взирая ни на какие последствия. Понял?
– Понял, – неожиданно осклабился Виталий. – Я то понял, что уж после таких-то слов вам запись нашего разговора точно опасней, чем мне.
А дядя сказал:
– Пошел вон.
Староста Белоножко покладисто вылез из машины, под валящую с небес промозглую слякоть. Не успела еще задвинуться выпустившая его дверь, как лимузин в нарушение всех мыслимых правил транспортного движения подпрыгнул и по широкой дуге ушел в исходящие снегопадом низкие кудлатые тучи.
«…нечто гораздо большее, чем очередной акт вандализма со стороны одиночки или даже целой группы хакеров. Скорость распостранения нового компьютерного паразита, его загадочность, неуловимость и неуязвимость, а также принадлежность локальных сетей, на которые был направлен первый удар – все говорит за то, что…»
Воцарившаяся на площадном демонстраторе ООРовская пресс-аташе по вопросам Глобальной Сети была хороша. Она без запинки, явно гордясь своей ловкостью выговаривала «глоблокальнооперинформсеть», «квазиавтореставрирующийся суперкороткий сверхмакролонгольлер», «дефенсдезинфекцакция»; итожащее чуть ли не каждый смысловой отрывок похоронное «абсолютная несостоятельность существующих защитных средств» у кого другого смахивало бы на шипние недодавленной гадюки, а у хорошенькой прессовички звучало, как песня… Единственно, что раздражало, так это открытое вечернее платье. Декольте, глубиной способное тягаться с Марианскою впадиной, на удивление хорошо виделось сквозь снежную кутерьму и провоцировало мучительное недоумение: когда же эта миленькая говорунья обессилеет, наконец, корчить из себя йогиню какую-то, обхватит руками голые свои плечи и примется громко да внятно стучать зубами?!
– А как ты смотришь на маленько подсобить изнемогшему соратнику и другу? – Леночка скосилась на Матвея, увидела куда и как тот смотрит в действительности и фыркнула: – Ну конечно, мужику только покажи голое вымя, и валяй, меси языком любую хлопню – всё зачавкает. Интересно, что ты там видишь? Блевотина эта небесная, две силовые ширмы… И вымя-то, между прочим… будто она его уже третья донашивает… Можно подумать, тебе здесь ничего лучшего нету для посмотреть!
– Я не смотрю, – сказал Молчанов. – Я слушаю.