Чтение онлайн

— Возьми на себя. Еще раз!

Игнат увидел то, чего не заметил никто из механиков. На валу к плоскости упора прилип кусочек стружки. Он был мал и все же страшен для турбины. Диск сядет неплотно, даст перекос. Это хорошо понимал Игнат-слесарь. Но по своим привычкам он был еще крестьянин, и в нем не было развито естественное чувство осторожности старого кадрового рабочего: он протянул руку, чтобы снять стружку. Для этого требовалось лишь одно мгновение. И именно в это мгновение диск встал на свое место. Игнат почувствовал, как зажало два пальца его левой руки, и не от боли — она была почти неощутима, — а от неожиданности он, как показалось ему, громко вскрикнул. И, может быть, закричал совсем не он, а кто-нибудь из монтажников, потому что в эту минуту вместе со слабостью он ощутил необыкновенное спокойствие. Одинцов схватил зубило и замахнулся молотком, чтобы сместить диск. Игнат невольно протянул здоровую руку, словно протестуя, чтобы из-за него был испорчен диск. В это время откуда-то принесли масляный насос.

Незнакомый механик дрожащими руками что-то никак не мог отвернуть. Игнат успокаивающе сказал:

— Ты не спеши, я потерплю.

Только сейчас Игнат почувствовал, что сзади его поддерживают чьи-то сильные руки. Он оглянулся и увидел Сухорукова.

— Очень больно, Игнат Федорович?

— Подкачал твой земляк...

И тут Игнату показалось, что диск турбины начал вращаться. Сначала медленно, потом быстрее и — замелькал своими стальными лопатками... А над диском появлялся то Одинцов, то Сухоруков, то Григорий Андреевич... И каждый его спрашивал: «Больно, Игнат Федорович?»

Игнат очнулся в незнакомой комнате. И сразу все вспомнил. Диск, стружка, пальцы... Потом увидел забинтованную кисть левой руки. Шевельнул пальцами. Может, и нет их уже, отрезали? Только кажется, что они целы? Вот в германскую войну у одного солдата из его роты оторвало обе ноги, а солдату все чудилось, что они болят в ступнях...

Было еще светло, когда в палату пришел Сухоруков. Они заговорили, словно не слыша друг друга.

— Как чувствуешь себя, Игнат Федорович?

— Диск-то насадили?

— Ничего, брат, доктор сказал — хоть два пальца и здорово помяло, но будут действовать, разовьешь потом...

— Не тяни ты душу мою, Алексей Иванович.

— Дюжий ты, Игнат Федорович. Сорок минут терпел...

— Да ты мне скажи, что с диском? — не выдержав, закричал Игнат.

— На испытание турбина уже подготовлена.

— На испытание? — переспросил Игнат, и, словно от одного этого слова к нему вернулась сила, он присел на кровати. Потом, откинувшись на подушку, проговорил устало: — Вот как в жизни бывает. Ты ее сторонишься, бочком стараешься обойти, а она тебя все равно где-нибудь прижмет. Между диском и валом...

— Несчастный случай, Игнат Федорович, — сказал Сухоруков.

— Что верно, то верно, несчастный случай... Видно, на роду мне написано — уму-разуму на несчастных случаях учиться.

— Ты, Игнат Федорович, ни о чем не думай, — поспешил успокоить его Сухоруков. — Тебе надо силы восстановить. Вон сколько крови потерял...

— По своей дурости...

— Ладно, старина, давай поправляйся... А я сегодня же с Одинцовым поговорю, чтобы тебя в санаторий послали... Он к тебе придет.

Действительно, через какой-нибудь час Одинцов пришел проведать Тарханова. В белом халате похожий на деревенского фельдшера, он подсел к кровати и укоризненно произнес:

— И до чего ваш брат мужик боли боится. Помяли человеку два пальца на руке, а он и на ногах уже не стоит. Или, скажем, зуб надо рвать! Так он боится в кресло сесть, словно ему голову хотят оторвать. А ежели у него ревматизм или поясница побаливает — то сразу раскиснет, по-стариковски заохает: «Ох, помирать пришло время...» Так что ты, Игнат Федорович, давай вставай... Нечего больничные койки занимать...

Игнат понимал, что Одинцов хочет подбодрить его. Рука заживет, все обойдется. Но было что-то другое, и действительно укоряющее, в его словах. Это уже относилось не к руке, а к душе Игната. Как живешь, Тарханов, от кого за своим забором прячешься? И, как бы в подтверждение этого скрытого смысла своих слов, Одинцов проговорил:

— Сухоруков сказал мне, что тебя надо в санаторий послать... А я так считаю, что твой санаторий в цехе. Не среди больных, а где здоровые.

— Не тревожь ты душу мою, Петр Петрович.

— Вот вернешься в цех, возьмешь на себя бригадирство по ремонту, и душа успокоится. Согласен?

— Слесарить человек не может — так нашли ему по инвалидности теплое местечко?

— Смотри, чтобы жарко не показалось на этом местечке. Особенно после домашнего холодка.

Игнат возвращался домой и думал о том, что он завтра скажет Одинцову. Быть бригадиром ремонтной бригады — это действительно местечко не из спокойных. Вот где жизнь настигла его и задает такие вопросы, от которых не уйдешь и не отмахнешься. Подорвал ты колхоз в Пухляках? Сбил его с ног, когда он только-только ходить начал? Так что же, всю жизнь и будешь каяться да самого себя попрекать? А стоять в сторонке, ничего не делать — это не подрыв? Выходит, и раньше жизнь подрывал и теперь ты ее подрывщик. Известно, чего ты боишься. Ну хотя бы взять на себя бригадирство. Боишься, что скажут: ишь, Игнат, в бригадиры пролез, в доверие втирается. Да это еще ничего. А коснись какой-нибудь беды — раз, тебя и по шее! Такой-сякой, в колхозе гадил и сюда пришел? Не только уволить могут. Нет, не о том ты думаешь, Игнат. Ты про совесть свою забыл. Совесть-то твоя будет чиста. Ну, сделал плохое, ошибся. Но ведь всем, чем мог, хотел делу помочь. Что тебе твоя душа скажет? Правильно сделал, Игнат! Так что хватит, посидел в холодке да в тихом уголке — становись бригадиром.

И вот он входит в Раздолье. Какое оно стало великое, необозримое. Сколько улиц, не счесть заулков. В нем, пожалуй, народу не меньше, чем в старом Глинске. Вот только дома из бывших деревенских изб. Деревня в городе. А ведь когда он приехал сюда, здесь ничего не было. Пустырь, свалка, лопушиные заросли. И кто, как не он, Игнат Тарханов, основатель Раздолья, новой окраины Глинска, города рабочих-огнеупорщиков, сплавщиков и гонимых ветром людей? Он часть той жизни, от которой пытался отгородиться. Пусть она когда-то его оттолкнула. Пусть в ней есть еще и зло, и горе, и несправедливость. Но они едины. В горе и радости. Зле и добре. В правде и даже неправде.

Игнат никогда не забывал, чем он обязан Лизавете. Ее дом был первым его пристанищем в Глинске. В самую трудную пору его жизни она, чужая и почти незнакомая, оказалась самым верным другом. Он это понимал и ценил. Но в его сердце и мыслях она занимала очень мало места, и чем меньше беспокоила, тем меньше он думал о ней. Он не задумывался над тем, как случилось, что она всеми своими помыслами ушла в огород, в заботу о грядках и базарных ценах на редиску, сельдерей и землянику.

Девять лет назад, когда он пришел в ее дом, она все рассказала ему о себе. Родилась в деревне, неподалеку от Глинска, наверное слыхал, Меглецы? В четырнадцать лет пошла в няньки к поповским детям. Поп был из церковного прихода Николы-на-Мошне. Божью святость чтил, а человеческую попирал, особенно если он мог попирать ее безнаказанно. И сбежала она от попа в Глинск, в купеческий дом. Была нянькой, горничной. Даже приходилось ездить с хозяйкой в Питер за всякими покупками. Хозяева же выдали ее замуж за своего приказчика. Жила с мужем неплохо. Сначала он был при хозяйском деле, а потом, когда у купца отобрали дом и магазин, перешел в потребиловку. И тут подоспела свободная торговля. Откуда муж взял деньги, она не знает. Может, хозяйское золото припрятал, а может быть, как-нибудь схитрил с потребиловкой, только открыл в лабазном ряду свою лавку. И закрутилось, и завертелось. Гульба пошла, пьянство. Ее бросил, выгнал на улицу, с другой сошелся. Потом оказалось, торговал ворованным, жил с воровкой. И умер в тюрьме, как вор. Что ей было делать? Пришлось в двадцать пять лет снова начинать жить. Без копейки денег, в одном платьишке, в рваных, стоптанных ботинках. Хорошо еще, что шить умела. Пошла по домам. Жила на хозяйских харчах, а деньги копила. Через год сторговала халупу. Появился свой угол, своя крыша. И тут встретила старого знакомого. Вместе с мужем в одной лавке приказчиком был, а теперь собирал на базаре плату за торговые места. Этот-то базарный сборщик и сказал ей: «Живете вы, Лизавета Пантелеймоновна, все одна и одна, пора и о семейной жизни подумать. А будущий муж перед вами». Пока она думала, стоит ли ей опять семьей обзаводиться, жених с базарного толчка, воспользовавшись тем, что она отлучилась из дома, залез в комод, взял ее деньги и как неожиданно появился, так же неожиданно и неизвестно куда исчез. Она хотела заявить в милицию, но передумала. Стоит ли из-за денег губить человека?

Лизавета сошлась с Игнатом спустя два года. Жизнь не сделала ее более осмотрительной. Она была по-прежнему доверчива, но было нечто, что отличало Лизавету, которую бросил ее прежний муж, от Лизаветы, на которой женился Игнат. Этого он не знал, да и не мог знать. Он видел перед собой хорошую, доверчивую женщину, и даже в мыслях у него не было, чтобы обмануть ее доверие. Как мог, он старался украсить ее жизнь, уберечь от невзгод. Однако он ни разу не задумался над тем, а откуда у нее эта страстная привязанность к своей усадьбе, на которой она могла работать от зари до зари, не чувствуя усталости и всегда радостная и счастливая? Он объяснял эту страсть обычной хозяйственностью, а между тем в этом было нечто большее. Маленький клочок земли был для нее верным товарищем, не обманывал и не подводил. Вот этой привязанности к маленькому клочку земли Игнат не понимал. В первые годы совместной жизни он даже поощрял ее любовь к огороду и сам не заметил, как этот же клочок земли, поглотивший все помыслы Лизаветы, отдалял их друг от друга. Тем более этого не могла заметить она. Ведь Игнату так нравился ее огород. А кто, как не он, приучил Танюшку к земле. Увидит — девчонка копается на грядке, весь просветлеет. Вот оно крестьянское, тархановское!