Чтение онлайн

Такое прямое и бесповоротное презрение удивляло даже противников действительно ничтожного, но совершенно безобидного принца, и все находили, что такое молчание было оскорбительно для самой принцессы Анны Леопольдовны.

— Ведь не на стороне она прижила своего сына! — говорит простой народ, всегда стоявший на страже чести и самолюбия своих монархов и по-своему оберегавший их.

Совещание императрицы с Остерманом происходило 10 сентября, а 17-го числа того же месяца императрица, почувствовав себя хуже обыкновенного, вновь приказала позвать к себе своею старого и верного слугу.

В то же утро врачи предупредили Бирона и всех приближенных к императрице лиц, что к вечеру следует ожидать начала агонии и что этого дня государыня не переживет. О таком решении врачей было дано знать всем лицам высочайшего двора, и ко дворцу начался съезд придворных.

Народ, видевший и наблюдавший этот усиленный съезд, долго не мог понять, в чем дело, и только быстро подъехавший экипаж старика Остермана, из которого старого вельможу вынесли на руках и в кресле понесли вверх по лестнице, дал понять собравшемуся перед дворцом народу, что не на праздник собралась вся эта гордая знать.

В спальне императрицы собрались все близкие ей люди. В углу, заливаясь слезами, стояла принцесса Анна Леопольдовна, а невдалеке от нее, со своим обычным глупо-равнодушным видом, был принц Антон.

Ближе к постели государыни находился Бирон с глубоко встревоженным лицом, а рядом с ним стояла его жена с опухшими от слез глазами. Неопытная в политических делах, она своим простым разумом считала кончину императрицы полной гибелью для себя и всего своего семейства.

Рядом в комнате заранее предупрежденный духовник императрицы ожидал той минуты, когда воспоследует чтение отходной.

Во всем дворце, несмотря на множество присутствовавшего в нем народа, царила полная и ничем не нарушаемая тишина. Величие людское стихло перед величием смерти.

В эту минуту в соседней комнате раздались тяжелые шаги, и четыре гренадера внесли в широко растворившиеся перед ними двери кресло, в котором полулежал граф Андрей Иванович Остерман.

Императрица взглянула в его сторону и тихо что-то проговорила. Нагнувшийся к ней Бирон, поднявшись, громко объявил, что императрице угодно остаться одной с ним и вновь прибывшим графом Остерманом.

Анна Леопольдовна и ее муж не шевельнулись; оба они, очевидно, предположили, что этот приказ до них не касался. Однако Бирон со свойственной ему смелостью прямо подошел к принцу Антону и, остановившись перед ним, громко сказал:

— Потрудитесь удалиться, ваше высочество! Императрице не угодно, чтобы в комнате оставались посторонние лица!

Принц Антон вздрогнул, растерянно взглянул вокруг себя, робко остановил свой взгляд на лице жены, точно ожидая от нее разрешения какого-то вопроса, и увидев, что она не двигается с места, остался стоять там же, где стоял.

Тогда Бирон повторил свое приглашение настоятельнее прежнего. Принц поднял на него взор и с легким поклоном направился к двери. Но принцесса Анна не шелохнулась.

Бирон подошел к ней и несколько учтивее и почтительнее повторил ей то же, что перед этим сказал ее мужу. Она подняла голову и высокомерно ответила ему:

— Вы говорите о «посторонних» лицах… Ко мне это относиться не может; я к посторонним для императрицы лицам не принадлежу!

— Но это непременная воля ее величества. Императрице угодно, чтобы в комнате не оставалось никого, кроме меня и графа Остермана!

Анна Леопольдовна взглянула в сторону кровати, где на высоко взбитых подушках лежала императрица.

Государыня сделала ей знак удалиться.

Тогда Анна Леопольдовна приблизилась к ее постели и, опустившись перед нею на колени, крепко прижалась губами к ее свешивавшейся, сильно отекшей руке.

— Тетушка!.. За что? — тихо простонала она и, встав с колен, быстро направилась к двери.

Предсмертная беседа императрицы с призванными к ней лицами продолжалась недолго. Вскоре дверь ее опочивальни вновь отворилась и в кресле вынесли Остермана.

Лицо старика было бледно. Он в дверях обернулся назад, чтобы в последний раз взглянуть на Анну Иоанновну, которой он столько лет прослужил верой и правдой, и до него среди мертвой тишины явственно донеслись почти шепотом произнесенные слова:

— Прощай, Андрей Иванович!

Когда Остермана проносили через приемный зал, его обступила толпа царедворцев, жаждавших узнать сущность последних распоряжений отходившей в вечность императрицы.

— Кто назначен наследником престола? — со всех сторон послышался тревожный вопрос.

— Принц Иоанн Антонович! — прямо и громко ответил всем разом Остерман, ограничив этим свое сообщение и умолчав о том, что при его содействии и чуть ли не под его диктовку мать малолетнего наследника назначалась правительницею, а герцог Бирон — регентом.

Тотчас после удаления графа Остермана в комнату императрицы вновь вошла принцесса Анна Леопольдовна, а затем по очереди стали допускать к руке умиравшей государыни всех лично ей служивших лиц.

Все тихо, в благоговейном молчании, приближались к смертному одру императрицы и целовали ей руку. Она при этом некоторым улыбалась бледной, полуживой улыбкой, другим слегка кивала головой, а когда к ней приблизился старик Миних, она сказала ему:

— Прощай, фельдмаршал!..

Это было ее последнее прощание во всем мире. За этими словами началась кратковременная агония. Грудь поднималась все слабее, дыхание становилось все реже и реже, до той минуты, когда императрица, сделав движение, как бы для того, чтобы отодвинуть от себя что-то, слегка вздрогнула, вытянулась и затем тяжело опустилась на подушки.

С минуту длилось мертвое молчание. Все присутствующие словно ждали чего-то. Священник, прочитавший отходную, осторожно сложил свою книгу.

Один из врачей императрицы тихо подошел и, нагнувшись над нею, сказал:

— Все кончено!..

Стоявшая близ кровати герцогиня Курляндская громко вскрикнула и упала без памяти у постели усопшей императрицы. Анна Леопольдовна со стоном опустилась на колени. Вся комната наполнилась громкими рыданиями. Только принц Антон стоял спокойно и неподвижно, скорее с любопытством, нежели с горем, оглядываясь во все стороны. Его, видимо, не столько огорчал, сколько занимал весь этот внезапный переполох, за которым его праздному воображению рисовались заманчивые картины парадных панихид, похорон и целого ряда торжественных церемоний, в которых ему лично будет отведено почетное место.