Чтение онлайн

Тринадцатиглавый храм символизирует Иисуса Христа и двенадцать апостолов.

– И что это нам дает? – спросил я, внимательно изучив текст на экране ноутбука.

– Э-э… – затруднился Ваня.

– Вообще-то, я немного о другом, – терпеливо произнесла княжна. – Дело в том, что святая Троица не всегда именуется, как «Бог-отец, Бог-сын и Бог-святой дух». Есть и другое название: «Божья мудрость, Божья милость и Сила Бога».

– И что?

– Сейчас тот парадоксальный случай, когда вы лучше поймете, если я скажу по-турецки.

Мы недоверчиво переглянулись.

– Ну попробуй…

– Божья мудрость – Айя-София, Божья милость – Айя-Ирина, сила Бога – Айя Динамис.

Повисло тягостное молчание.

– Хм, – прорезался наконец старший прапорщик. – Что-то я такое слышал.

– А я поняла, – возликовала Елена. – Айя-София – это знаменитый храм Святой Софии в Стамбуле.

– Далековато.

– Да точно! Там Айя-София и Айя-Ирина расположены рядом, практически бок о бок. А вот третий храм…

– Есть и третий, – пришла на помощь сербиянка. – Он известен, как церковь Хора, то есть Христа.

– И что это нам дает?

– А я понял, – не в тему обрадовался Ваня Зайкин. – Бог-отец это как бы мудрость, Святой дух – милость, а Христос – сила Бога. (В том смысле, что он действует, претворяет божественный замысел в нашу жизнь). Соответственно, три храма символизируют святую Троицу.

– В Стамбул не поедем, – решительно отмел я. – Слишком далеко, и связь с нашими делами совсем призрачная.

– Святая София есть еще в Киеве и в Новгороде, – застенчиво сообщил дядя Миша.

– В надписи, – напомнил я, – речь шла о Троице. А не о каких-то ее частях.

– Так в Киеве, как и в Стамбуле, тоже три храма построены рядом, – сообщил Ваня, оживленно работающий с ноутбуком. – Просто Софийский – самый из них знаменитый. Но в литературе указано совершенно определенно: «Вокруг Софийского собора возвышались патрональные Ирининская и Георгиевская церкви». В общем, Троица налицо.

– Опа, – сказал дядя Миша.

– Могу поспорить, что и в Новгороде такая же ситуация, – высказалась Елена. – Георгий-Победоносец, не хуже чем Христос может символизировать Божью Силу.

– И это опять возвращает нас к началу рассуждений, – подвел я итог. – Мы должны были точно определить место, а у нас то Стамбул выплывает, то Киев, то Новгород… Напоминает анекдот про деда, закопавшего клад.

– Анекдот? – вяло заинтересовался утративший энтузиазм Ваня.

– Ну да. Дед, значит, умирая, сообщает внукам: «Детки, я зарыл в земле огромный клад». – «Подробнее, – кричат внуки, – скажи точнее, в каком именно месте» – «Земля, – поясняет дед, – это третья планета от Солнца».

– Ха-ха, – оценила Елена.

Снова повисло молчание. Информации явно недоставало, и как двигаться дальше было неясно.

– А что мы прицепились к этим святым Софиям? – сказал старший прапорщик, которому первому надоело играть в молчанку. – У нас в тексте имеется четкое указание – Троица. Может надо искать Троицкий храм? Вань, посмотри, есть там какой-нибудь поблизости?

– Мы что, гадать будем? – спросил я неприятным голосом.

Соратники потупились. Но на сестрицу Елену мои интонационные упражнения не оказали ровным счетом никакого воздействия. В конце концов, росли мы в одной семье, и она твердо знала, что в любых условиях и при любых обстоятельствах ее я буду защищать. Чего же тогда меня бояться?

– Я помню, как папа рассказывал притчу про «Ничего нет» и «Никого нет», – начала она с видом примерной ученицы. – Это случилось еще во времена, когда мама и папа были студентами и только собирались пожениться.

На лицах присутствующих появилось выражение вежливой скуки. Но перебивать сестру начальника они сочли неприличным и приготовились выслушать рассказ, в тайне лелея надежду, что он окажется недлинным.

Между тем, (я вспомнил эту историю) Ленка действительно собиралась поведать нам крайне полезную вещь.

Суть притчи заключалась в следующем:

Как-то раз студенты собрались отметить праздник на природе. В лучших традициях того времени предполагались палатки, костры, купание в местной речке, гитары, песни про «Солнышко лесное» и прочие радости жизни.

Парни на место туристической стоянки поехали первыми, чтобы обустроиться, обжить костровую поляну и так далее. Девушки должны были прибыть рейсовым автобусом на несколько часов позже.

И вот встречающая группа с букетами полевых цветов выстроилась на остановке. Перегруженный автобус, вздыхая и грозя развалиться на части под непосильной ношей дачников с мешками и корзинами, прибыл почти без опоздания. Парни вертели головами во все стороны, пытаясь рассмотреть девушек в среде измученных пассажиров, плотно сжатых автобусными недрами. Самый шустрый сумел даже пробраться в салон и провел там беглый опрос. Выяснилось, что девушки на этот рейс не попали. Не сумели втиснуться.

И тогда прозвучала фраза, ставшая потом легендарной в нашей семье: «Здесь никого нет!»

– Таким образом, – завершила рассказ Елена, – когда мы говорим, что «ничего нет» или «никого нет», это означает лишь, что мы не увидели то, что ожидали. А на самом деле все есть, и много. Но не то, что мы искали.

– Ага, – живо отреагировал дядя Миша. – Значит, мы искали не то или не там. Где у нас, кстати, файлики, в которые мы упаковали обертки от часов сторожа? Надеюсь, их удалось спасти?

Ваня молча, с оскорбленным видом извлек из недр портфельчика требуемые обертки.

– Пожалуйста.

Вам когда-нибудь приходилось изучать оберточную бумагу? Пролежавшую бог знает в каких условиях почти сто лет?

В общем, перед нами было нечто помятое, грязноватое, пахнущее несвежим машинным маслом и жирное наощупь. Но вариантов не было, и мы принялись осматривать разложенные перед нами бумажки с рвением, с каким завзятый фанат живописи впивается взглядом в полотно Рембрандта.

Нет, дело не выглядело абсолютно безнадежным. Обертки не были чем-то однородно окрашенным. Имели место пятна различного происхождения, формы и интенсивности цвета. Любители теста Роршаха сумели бы углядеть в них много интересного.

Но нам, к сожалению, нужно было не нафантазировать какие-то образы, а извлечь то, что реально существовало. С последним наблюдались сложности.

– А помните, как в фильме «Сокровище нации»? – ударилась в воспоминания Елена, которой первой надоело вглядываться в пустые куски бумаги. – Там Николас Кейдж, стоило ему заметить любое пятно, начинал его вертеть так и сяк, поливать кислотой, нагревать, смотреть на просвет, и оно, в конце концов, превращалось в буквы.