Чтение онлайн

– Пардон, что перебиваю. Но «Маугли» я тоже читал, понимаю, что мы с ним одной крови, и типа Акела промахнулся… Это прям вызов, Pussy riot просто, на дому!

– Пусси – это кошка, а у тебя всё ж кот. Но – шутки в сторону. Надо действовать. Ты должен показать, что главный в стае – ты.

– Так я ж ему это всё говорил. Я на него орал! Он не глухой, всё прекрасно слышал.

– Нет, слова не помогут. Не надо – как у классика? – «слов там тратить бесполезно, Где можно власть употребить».

– Власть! Всё-таки – убить?

– Это ты всегда успеешь. А для начала объясни всё на понятном ему языке. Мы же лингвисты с тобой, как-никак.

– Увы, я не знаю по-кошачьи.

– Плевать, есть еще язык жестов. Язык запахов. Язык жидкостей.

– Так, так…

– Тебе надо жестко, по-мужски, его обоссать.

– Прям вот… так и сделать?

– Ну да.

– И что это даст?

– Ну это будет четкий message: ты – доминирующий самец. Главный в стае. Он поймет, ты не ссы. То есть, наоборот, ссы. Понимаешь? Он оскорбляет тебя в тапки… И, кстати, то, что он именно штаны тебе испортил, а не, к примеру, шапку – это тебе очень конкретное послание! Черная метка. Доходит до тебя? Соображаешь, что у самца в штанах? То-то же! Это тупое животное с тобой хуями меряется! Нет бы взять штангенциркуль и всё выяснить с точностью до десятых долей миллиметра…

– Ну что я, буду за ним по квартире гоняться и на бегу ссать? Он ловкий, небось, увернется, поди попади еще в него! Во что ж квартира превратится? Опять обои переклеивать? Хотя, в принципе, я согласен кота поставить на место. Но как это сделать? Может, в банку поссать и вылить на него?

– Нет. Посади его в ванну – и прицельно бей ему струей прям в лоб!

На этой мажорной ноте мы и попрощались.

Я после с нетерпением ждал отчета и таки его получил при следующем нашем алкогольном сеансе. Когда Филя повел своего четвероногого друга на расстрел и стал в него прицеливаться из своего главного друга, то почувствовал себя немного пожарным:

– К моему удивлению, кот не заметался по ванне, не попытался выпрыгнуть и оборвать мне шланг. Он как-то дергался, пытался увернуться, тряс ушами и жмурился от брызг, когда я попадал ему в глаз, и это была не божья роса. Закончив это дело, я вышел из санузла и захлопнул за собой дверь – пусть посидит там и осознает! Самое интересное в этой истории то, что кот решительно перестал ссать – в смысле в неположенных местах. Знает теперь свое место, во всех смыслах. И не думает никого царапать.

Ну вот, как говорится, друг спас друга. После прошли, как тоже говорится, годы.

– Кстати, а что твой кот? Как себя ведет? – спросил я Филю. Давно я к нему не заезжал, мы привыкли выпивать на нейтральной территории, вдали от кошачьей вони.

– Его уже нет с нами… Я развеял его прах над Клязьмой. Согласно завещанию.

– Какому, нах, завещанию?

– Моему. Такова моя последняя воля, я именно такое распоряжение оставил насчет своего тела – ну и кот пусть по этой же схеме утилизуется. Лошади (образно говоря) и жёны (в количестве одной) пусть живут дальше без меня, а кот полностью принадлежит мне. И по ту сторону – тоже.

– А чего он сдох-то? От нервов? После сеанса… эээ… уринотерапии? Который я прописал? (Уточню: прописал.)

– Не думаю. Он после еще жил пару лет. И как только ему стукнуло 18…

– В жизни раз бывает 18 лет… – с чувством пропел я.

– Так он и ушел в лучший мир.

– То есть греха на мне нет?

– Нет. Правда, он потом пару раз навалил перед дверью, но я уж тебе не стал звонить.

– Почему же?

– Да так…

Я вообще Филе тот совет насчет укрощения кота дал в шутку, а он, чистый человек, повелся. Я ж не Запашный и не Куклачев, я вообще совершенно не в теме. Но получается, что отомстил за птенцов, зверски растерзанных тем давнишним кровавым котом…

Мне все-таки не терпится рассказать про убийство моего второго немца. Раз уж я начал про это разговор. Деяние это я совершил в Германии. Впрочем, так ту страну при совецкой власти не разрешалось называть, это считалось чем-то подрывным. Нас вынуждали говорить – DDR, в смысле ГДР. Туда я заехал студентом-германистом.

Надо сказать, что эта психиатрическая тяга ко всему немецкому не отпускала меня с нежных лет, когда я воображал себя серийным убийцей немцев. Увидел – убил, увидел – убил, и так далее, до достижения чувства глубокого и полного удовлетворения. Такое если залезает в мозг, то избавиться от навязчивой идеи трудно. Особенно если избавляться и не особо хочется. Я пытался чем-то отвлечься, переключиться на что-то. Вынуждал себя думать о каких-то других ремеслах. Ну вот строителем разве плохо быть? Это же прекрасно – из ничего выстраивать что-то прекрасное или, на худой конец, нужное людям! А разве это не роскошь – быть шофером? Нежный запах разогретого на солнце кожзаменителя. Легкий, волшебный аромат невесомых бензиновых паров. Фантастические панели приборов, которых вообще-то могло быть и побольше, не как в самолете, но всё же, всё же. Мне трудно было определиться, что я люблю больше – когда руль белый или когда черный. Последний казался более мужественным, а белый – изысканным, как жираф. Само собой, ручка переключения передач – непременно чтоб на рулевой колонке, ведь когда в полу – это некое низкое плебейство уровня грязного рейсового автобуса.

Или взять рисование. Меня, да, волновал запах карандашей, наверно, кедровых. А еще – красок, и мокрых, и высохших. Шершавая, белая, толстая бумага меня тоже возбуждала. Я чиркал по ней остро отточенным карандашом – прежде самолично срезав лишнее деревянное опасно острым сапожным ножом, а еще раньше долго возил этим клинком по сперва шершавому бруску, после – по гладкому крымскому камешку, подобранному на пляже в Ялте, – я как будто улетал из тусклой поселковой действительности в горний сверкающий мир, где полно всякой духовности и торжествует любовь к высоким искусствам. Но даже оттуда, из сфер служения музам, меня грубо вытаскивала эта вот моя немецкая тема. Какие-то картинки, кадры из хроники, где бойцы вермахта в угловатых касках, со «шмайссерами» в руках, рукава кителей закатаны, идут куда-то тяжелой поступью или на привале хохочут, запрокинув головы, – это всё в зародыше убивало мысли про мирную жизнь. Ну я и перестал сопротивляться и отдался воле течения, совершенно не понимая, зачем это мне и как я с этим буду жить дальше…

И вот – to make a long story short – я учился-учился, и в какой-то момент непонятная сила, невидимая рука провидения забросила меня в, как я для себя называл ту страну, Рейх. И там – опять пропускаю подробности, о которых, возможно, еще расскажу – я в один прекрасный вечер оказался в пригородной пивной. Я часто ходил на той чужбине по разным заведениям, не только с целью выпить-закусить, но и – подтянуть язык. Вот пиво и шнапс, и сосиски, и кто-то с соседнего столика заводит с тобой разговор, и мы с этим немцем начинаем по очереди заказывать по паре рюмок, одна ему, другая мне, и ведем какие-то пустые беседы, и вот уже я записываю себе в блокнот новое словцо. Мы рассказываем анекдоты и смеемся.

Я приходил в пивную обычно один – если позвать кого из своих, то начнется чисто русская беседа, а такие можно будет вести после в Союзе. (Так великий, но подзабытый Юрий Казаков, «автор нежных дымчатых рассказов шпарил из двустволки по гусям», путешествовал по русскому Северу в одиночку, чтоб без помех разговаривать с туземцами-поморами, а возьми он с собой кого из коллег, то пришлось бы с ними спорить про дележку переделкинских дач и прочую ерунду.)

И вот однажды в ночи после такого лингвистического мероприятия я вышел из, как сейчас помню, Marienbrunn, что в Lossnig, – и вдруг наткнулся на двух крепко пьяных мощных ребят из местных. Они перегородили тротуар, один из них сильно хлопнул меня по плечу. Узнали во мне иностранца. Как? По походке, по глазам. Я всегда угадывал своих по некоему беспокойству, напечатанному на совецком лице. Вот нету у наших этой вот европейской беззаботности. Совецкий человек держится так, будто в любой момент ожидает подзатыльника. Но чем был им плох я, иностранец? Поди знай. Может, это была та же схема, по которой подмосковные гопники ездили в центр столицы и там били хиппи или таджиков? Понаехали… Или – как к бабам пристают (я, да, и я когда-то приставал, но – безобидно, деликатно). О эта тема – драки с местными! Старинная народная забава. Я был ко всему готов: и к разбитой губе, и к сломанному носу, и к синему густому фингалу – впрочем, и к победе тоже, на которую было немного шансов, но они таки имелись. Что тут такого? Обычная рядовая драка, всё спокойно, без фанатизма. Но вдруг! Меня внезапно накрыла некая мощная волна: я осознал, что меня будут бить не просто рядовые хулиганы с окраины – но немцы! Немцы? Меня? Уклониться от боя было невозможно, после того как они обозвали меня пидарасом (schwul). Я как сейсмолог уловил толчок в мозгу, в его студне что-то дернулось: так бывало у меня всегда при отключении самоконтроля, это не вспышка безумия, как мне когда-то представлялось, но просто бросок в сторону от рационального, во тьму подкорки. Это когда человек уже отпихнул в сторону инстинкт самосохранения, но котелок у него всё еще варит! Я прочел свою мысль, которая светилась в мозгу бегущей строкой: «Никогда! Немцы! Не будут бить меня! Ни-ког-да! Просто этой ночью или они убьют меня, или я их! Кого-то из них! Не смогу бить – ну горло перегрызу! Но такому не бывать, чтоб они меня просто побили!!! Немцы!» Надо сказать, что меня самого это сильно удивило. Никогда прежде не было у меня такого накала, до такой степени щасливого жара агрессии – ну, максимум, отмечал я в себе готовность ударить противника носком ботинка в лицо. Но – убить? Это было что-то для меня новое… Тут дело, может, в том, что раньше я всегда дрался только со своими! Никогда в уличных боях мне не встречались германцы…

Они тоже, видать, засекли, запеленговали эту мою волну, какими-то живыми приборами. Собачьим – точней, песьим, чутьем. Это было по ним заметно. Один так и вовсе отступил на шаг назад. Второй всё еще стоял на месте, глядя мне в глаза. В свете фонаря я видел его бесцветные глаза и жидкие усики. Алкоголь во мне дорисовал к несимпатичной физиономии летнюю пехотную Mutze и этакое как бы пенсне, на самом деле очки, как у Джона Леннона, но уменьшенные, типо детские…

Немец, кажется, готов был уйти от драки, но ему, как мне представлялось, хотелось спасти лицо, и он продолжал стоять передо мной… Он всё еще стоял – а я поймал себя на том, что рву на своей груди дорогой батник от фарцы, buttons down, за неимением гимнастерки и тельняшки. В этот же самый момент я увидел, как тот, второй, отступивший на шаг, развернулся и побежал, сначала медленно, а дальше – всё быстрее и быстрее. А первый фашист (ой, пардон, немец) замахнулся, чтоб все-таки ударить… Мне по этому движению руки сразу стало понятно, что он страшно далек от бокса. Пока он тянул свой замах, я успел коротко ткнуть его в подбородок. Он покачнулся, но не упал. Второй мой удар – я немедленно удивился своей странной жестокости – таки свалил его, и он с размаху упал затылком на бордюр. Сколько раз тренер нам, пацанам объяснял, чтоб мы не дрались на улице, потому что нечаянно можно ведь убить человека, после слабого удара он может удариться о бордюр, бордюр, бордюр… Проклятый бордюр… И вот! Под головой сраженного немца начало быстро и мокро темнеть, и эта лужа поблескивала в свете луны и фонарей. Мне сделалось легко и весело. «Вот радость-то», – поймал я такую вот свою мысль. Вторая же была полной противоположностью первой: «Как это всё нехорошо!» И стало страшно.