Чтение онлайн

– Ну, давай!

Она подошла ко мне, отодвинула машинки, села – это мы уже проходили – на мою ногу и застыла. Я этого не любил, но уж решил терпеть. Только спросил спокойно, скрывая раздражение, чтоб не спугнуть:

– Это уже игра?

– Еще нет, но скоро, – сказала она тихо, уже со своим фирменным туманом в глазах, снова пугая меня этой тенью своего слабоумия. «Блять, может она сошла с ума или вот щас как раз сходит!» – думал я недовольно, ну на кой же ляд мне эта медицина… Было еще стыдно, что я дружу, вошкаюсь с дебилкой, с идиоткой. Она шамашетчая! Такое слово я слышал от бабки, после дома меня энергично и страстно поправляли – «какой ужас»! Но ведь бабушка так говорит. «Да мало ли что она говорит, не слушай ее!» Ну кому ж нравится свекровь, да. Впрочем, эту нашу позу, когда Ленка сидит на моей ноге, мои родители уже видели, стало быть, в этом нет ничего запретного. Я ждал игры, собственно игры, после того как она предупредила, что ничего еще не началось.

– Сиди тихо, не двигайся! – сказала она всё так же тихо. – И помни, что мы после будем играть в машинки, мы будем долго играть во много машинок!

Я застыл, предвкушая удовольствие, – разумеется, от машинок:

– И в войну тоже. В военные машинки.

– Конечно, и в военные тоже, да, да!

Я сидел, как и обещал, не шевелясь, она встала, сняла с себя трусы, бросила их на пол – и снова села верхом на мою маленькую голую ногу, я был в этаких шортах с лямками, какие позже – правда, в кожаном исполнении – увидел в Альпах на взрослых здоровенных придурках. Я смотрел на ее детские скомканные невинные трусы и сканировал свои чувства. И отмечал нулевое любопытство и не то чтобы прям брезгливость, но такое заметное «фи». Ну тряпка, и чужая, да и чистая ли? На кой ее выставлять напоказ? Там же могут быть к примеру, ссаки или еще чего похуже. Куда-то бы их, что ли, под диван запихнула…

– Вот! Ссаки! Только что про них подумал! – заволновался я, молча, конечно, хватило ума. То место, которым она на мне сидела, стало, как показалось мне, как-то мокрей, чем было до. Но, сука, надо терпеть, куда деваться! Мне стало жалко себя, просто до слез. На какие унижения приходится идти! А может, бросить всё и избить ее, чтоб знала? Чтоб что знала? Что матросы не сдаются, вот что. (Я был в тот год на стадии моряка, между летчиком и парашютистом.) Матрос не стал бы так постыдно с девчонками возиться.

– Ну что, ссали на тебя девки? Признавайся! – спросит меня в военкомате адмирал. Он же военный комиссар. В белом кителе. С кортиком на боку.

– Нет, ваше благородие или как вас там! Никогда!

– Не верю. В глаза смотреть, в глаза! – орал он, как фашист во вчерашнем кино на партизана. Я в ответ должен был бы плюнуть ему в глаз, как давешний наш пойманный партизан, – но тогда точно никакого флота я не удостоюсь, проведу всю свою пустую жизнь сухопутно, на берегу, и под занавес мне будет мучительно больно за.

– Только одна, один раз! Так, чуть-чуть сикнула, почти незаметно, мой адмирал!

– Врешь. По глазам вижу.

– Клянусь, что одна!

– Одна-то одна, но ты говоришь – чуть-чуть, а это неправда. Нет, моряком тебе не быть!

– Да черт с тобой, я пойду в летчики или – чтоб далеко не ходить – вон буду командовать военными грузовиками, тем более что меня в море укачивает – ну в прошлом году на катере один раз укачало.

Тогда, на прогулочном курортном катере, отец, держась за поручень, курил и уж совсем было вознамерился бросить окурок в волны – но я схватил его за руку:

– Ааа! Стой!

– Да что такое?

Море тогда почему-то казалось мне чужим и страшным, кругом я чуял смертельную опасность:

– Ты бросишь окурок, а он дымится, – и море взорвется! Кааак вспыхнет! И нам конец. Не делай этого! Пожалуйста! – умолял я со слезами. Отец отвел мою руку, которой я в него вцепился, улыбнулся и щелчком бросил бычок в Черное море. Тот бесшумно и бледно, без даже легкой вспышки, беспомощно пропал в волнах.

С морем ничего не случилось! Мы плыли дальше как ни в чем не бывало! Это было чудо. И я стал его свидетелем.

– Эти грязные – раз надеванные, значит, уже не чистые – чужие трусы, эти ссаки, про которые, не дай Бог, кто узнает! Голая – в ванне мы, что ли? – девка залезла на меня, какой кошмар. А ведь я считал себя хорошим мальчиком! – это всё думал я про себя со слезой, со сладостью обиды, отгоняя от себя мысли про то, что после избиения Мишки Кротова я всё равно уже не был безупречен и безгрешен и чист. И тем не менее – за что же мне такие мучения и пытки?

При этом я шмыгал носом, сопля под действием земного притяжения быстро шла по ноздре вниз. Но эта сопля при всей своей отвратительности – прям блевануть можно, если, конечно, чужая – всё же чище и выше ссак. Это уж как пить дать.

Меж тем Ленка вот так верхом скользила по моей ноге всё ближе к моему туловищу. Мокрое придвигалось, приближалось. Как же я хотел вытереть ногу! Но – понимал, что нельзя, что еще не время, и старался свою соплю подобрать как можно тише, аккуратно втягивая воздух в голову. А это непростая гидравлика!

Ленка подтянулась совсем близко к моему туловищу и прошептала мне в ухо:

– Тихо. Не дергайся, – как будто была диверсантом и снимала часового. Это пусть даже легкое, еле заметное касание любимой военный темы немного развеселило меня.

Я подчинился, терять было уже нечего. Она привстала с моей ноги и расстегнула лямки моих типа баварских штанов. Далее стянула с меня и их, и мои практически девчачьи трусы (настоящие, черные, как у взрослых, сатиновые, я выпрашивал – но тщетно, не дорос еще). И, наконец, она двумя пальцами взяла меня за стручок. Который висел себе скромно и незаметно и, я бы даже сказал, жалобно. Я как-то отдернулся, но тут же вспомнил про машинки – и застыл.

Это детское переживание я вспомнил после, во взрослой жизни, когда был снова унижен одной своей подружкой. Охохо. Лиха беда начало…

Познакомился я как-то с девушкой, лет через 20 после Ленки, и у меня возникло к ней чувство. И вот она – тоже, как и Ленка – надругалась надо мной. Дело было так. Мы к ней пришли, выпили, закусили – ну, типа романтический ужин, – и она, идя в душ, этак роняет: «А ты пока посуду помой». Да ты, отвечаю, совсем охренела, что ли? Ну, говорит, как хочешь, но тогда ничего сегодня не будет. И я, признаюсь, малодушно пошел мыть эту самую посуду. Помыл я, значит, грязные тарелки – и в койку, праздник такой со слезами на глазах. А на ложе любви ждало меня открытие. Я понял, что значит «беличий глазик». Раньше только слышал про такое, а тогда испытал это на своей шкуре. Речь тут, деликатно выражаясь, о дамском диаметре. Он был необычайно, неестественно мал! Это давало особые ощущения, острые и разительные. Надо уточнить, что к дефлорации это не имело никакого отношения. Всё, что было раньше, в предыдущей жизни, ну, с этим делом, вдруг показалось жалким подобием левой руки. Меня это страшно увлекло. Я концентрировал внимание на тонкостях этого небывалого переживания. А ведь мог бы отказаться от мытья посуды, хлопнуть дверью и гордо уйти! И остался б дураком.

Наши отношения с девушкой «Беличий глазик» развивались и углублялись. Мы стали часто видеться и даже начали строить планы на жизнь. И вот однажды, когда я к ней завернул, мы поужинали и ближе к ночи пошли прогуляться, перед тем как залечь в койку. Идем под ручку, весна, романтика, и она вдруг говорит:

– Ты – переводчик, еще тебе надо вступить в партию, и тогда мы вообще заживем как люди. Ездить будешь в загранку!

Да… Я уже был почти готов к употреблению, а она вдруг такое ляпнула! И с глубочайшей печалью я подумал: «Ёб твою мать, ну как ты могла? Дура! Всё испортила! Тупое животное! Проститутка бездуховная!»