Чтение онлайн

Паровоз медленно протащил мимо нас длинный зеленый вагон. Глянул я на него, прочел броскую надпись и сразу завопил во всю мочь:

— Смотрите! Смотрите!

Но никто не удивился, хотя на вагоне яснее ясного было написано: «КУК».

— Чего шумишь?

— Куда смотреть?

— Вести себя не умеешь!

Я даже зажмурился от огорчения. Потом подумал: откуда им помнить такое, когда они вечно заняты своими взрослыми делами? А я сразу вспомнил, будто вчера читал. И начал декламировать вслух. Прямо на перроне. Чтобы они тоже поняли.

Это я из «Мистера Твистера». А сам глаз от вагона не отрываю. Вдруг он сейчас остановится, и на перрон выйдет какой-нибудь миллионер? Живой. Настоящий… Но вагон исчез за поворотом. Наши туристы стали говорить о «Куке», а Надежда Сергеевна подошла ко мне, погладила по голове и сказала, обращаясь к папе:

— Способный он у вас. Ишь, как складно сочиняет!

Я не удержался и фыркнул. Папа дипломатично промолчал.

На привокзальной площади нас ожидали вереницы сверкающих лаком автобусов. Я не успел даже хорошенько оглядеться, как мы покатили по широким улицам Будапешта. Через несколько минут автобусы выехали к Дунаю.

Река понравилась мне сразу. Широкая, сильная. Только не голубая, а грязно-серая. Взрослые тоже приметили это и стали почему-то успокаивать друг друга тем, что выше по течению Дунай все же будет голубым. Что ж, поживем — увидим!

Город подступал к Дунаю с двух сторон. Мы подъехали к реке слева — из Пешта. Напротив высилась гористая Буда, застроенная огромными величественными зданиями. Интересно — город из двух половинок. Буда и Пешт. Вот и получился Будапешт.

— Гора Геллерт!

— Скульптура Штробля!

Отец показал мне на фигуру женщины с пальмовой ветвью в руках. Скульптура эта словно парила над городом. Легкая, красивая, изящная. Установленная на высокой горе над Дунаем, она видна далеко-далеко.

Это был монумент Освобождения. Посвящен он подвигу Советской Армии, освободившей Венгрию от фашистов. Пальмовая ветвь — символ победы. Монумент создал всемирно известный скульптор Жигмонд Кишфалуди-Штробль. Мы еще побываем на горе Геллерт. Тогда я хорошенько все осмотрю.

Автобусы остановились у белоснежного теплохода с золотыми буквами на борту — «Амур». На корме судна развевался красный флаг.

— Ура! Приехали!

Конечно же, я первым кинулся к трапу. Но по дороге меня перехватил худенький мальчик в белой рубашке с закатанными рукавами.

— Ждрастуй! — приветливо сказал он.

— Йо напот! — ответил я. — Добрый день!

Этому научил меня в поезде Иштван.

— Ференц, — ткнул он себя в грудь.

— Павлик.

Мы отошли в сторону и присели на ступеньки дунайской набережной. Ференц вытащил из кармана кляссер с марками.

Не знаю, сколько прошло времени — уж очень хорошие у него оказались марки. Особенно спортивные. Среди моих ему понравились «космические». У меня их несколько наборов.

Словом, прослушал я все гудки «Амура». А он, оказывается, сразу же после нашего приезда должен был тронуться в путь. Вверх по Дунаю. На Вену. Пришлось капитану включить на теплоходе репродукторы и закричать в них на всю набережную:

— Павлик Ливанов, немедленно на борт!

Я был очень недоволен. Ференц — тоже. Но мы договорились с ним обязательно встретиться и закончить обмен…

Только успел я взбежать на судно, как заработали винты. «Амур» отвалил от набережной Будапешта. Рядом со мной стоял папа и читал мне нотацию, а я изо всех сил махал рукой Ференцу, который бежал вслед за теплоходом по набережной.

На мачте пристани, у которой мы стояли, взвились вверх разноцветные флажки: красный, бело-синий и желтый с поперечными красными полосами.

— На флагштоке поднят сигнал по международному коду, — сообщили по радио с мостика. — BA6I — «Доброго пути, желаю успешного плавания!»

Прислонившись к стойке у правого борта теплохода, я смотрел на Будапешт. Почему-то казалось, что мы стоим на месте, а плывет вдоль Дуная город. Плывет медленно, величаво, раскрывая перед нами все свои красоты. Это было захватывающее зрелище. И папа вдруг даже забыл, что я провинился. Такое с ним часто бывает. «Провал в памяти на архитектурной почве», — это мамин диагноз.

А мне очень нравится, что мой папа умеет так увлекаться. Не хуже меня! Я иногда думаю, что, если бы все папы были такими влюбленными в свое дело, мы бы коммунизм не за двадцать а за десять лет построили. Честное пионерское!

Миновав последний из семи будапештских мостов, «Амур» увеличил ход. Вдоль бортов сильнее зашипела грязно-серая вода, за кормой крутыми холмами вздыбились буруны. Уходить с палубы не хотелось, а нужно было идти устраиваться в отведенной нам с папой каюте.

Но в каюту я так и не попал. В коридоре нас нагнал широкоплечий матрос и сказал, что капитан просит туриста Павлика Ливанова немедленно подняться в ходовую рубку.

— Может быть, Александра Ливанова? — удивился папа.

— Нет. Именно Павлика Ливанова.

— Что ж, иди, — усмехнулся отец. — Капитан, видимо, хочет посоветоваться с тобой, как лучше довести «Амур» до Вены.

Я ничего не ответил. Понятно — завидует!

В ходовой рубке находилось несколько человек. Но я сразу определил, кто из них капитан. Он стоял у сверкающей никелем машинки, от которой отходили две рукоятки.

Высокий, немолодой, в очень красивой капитанской фуражке. Лицо строгое, глаза чуть-чуть прищурены.

— Так ты и есть Павлик Ливанов? — спросил он.

— Я, — а сам думаю, что сейчас капитан устроит мне страшный разнос за задержку теплохода. Даже отступил на шаг назад к дверям.

Но капитан, передвинув одну из рукояток на машинке, снова спросил:

— Марки хорошие выменял?

— Посмотрите, — протянул ему кляссер, а сам глаз с машинки не спускаю. Верхняя ее часть круглая. Сквозь окошечки видны какие-то цифры.

В это время человек, стоящий у руля, приказал капитану:

— Тише ход!