Чтение онлайн

— Тогда, ради бога, давайте уйдем из этой темницы, — Тимон поспешно направился к лестнице. — Я уже не чувствую пальцев на ногах.

— Боюсь, что, если эта дрожь не прекратится, у меня треснут кости, — подхватил Марбери, бросившись вслед за ним.

Оба поспешили в Большой зал.

Марбери размышлял над всеми странностями этого дня.

А Тимон вновь переживал события одной из сотен ночей, когда его вытаскивали из пыточной, чтобы снова бросить в камеру инквизиции, тесную, как гроб.

Марбери ушел не попрощавшись. Тимону пришлось в одиночестве пробираться по огромному безлюдному залу мимо пустующих столов, оставленных призракам. Выйдя оттуда, Тимон быстрым шагом направился к себе в комнату, сжимая, как распятие, рукоять кинжала. Темные тени мелькали перед ним. Он ускорил шаг, подгоняемый отчаянием. Пьетро Деласандер — так близко. И возвращение кошмаров инквизиции… Руки у него задрожали, губы шептали неслышные слова.

Бледная луна плыла в серебряной лодке облака по темнеющему небу спокойно и невозмутимо, будто насмехаясь над паникой Тимона. Ее белые лучи тянулись к нему сквозь ветви деревьев, маня и суля избавление от земного мира. А черные голые ветви походили на темные вены, по которым земная ночь вытекала в небо. Тимон не верил лунному призрачному покою. Единственное истинное спасение — в масле мускатного ореха.

Его получали горячей перегонкой и использовали различными способами. Мускатный орех был важной статьей английской торговли. В некоторых иудейских общинах, особенно у йеменцев, его применяли как лекарственное средство и замешивали в приворотные зелья. Масло помогало от тошноты, простуды и лихорадки, от болезней печени, селезенки и кожи — что оказывалось хорошим дополнением к любому приворотному зелью. Орех обладал и другими полезными свойствами: служил приправой к кушаньям и способствовал выкидышам. Женщин, пользовавшихся вторым его качеством, называли «мускатными дамами», а тех, кто предпочитал первое, — просто кухарками.

Тимон вдыхал пары масла через глиняную трубку.

Некоторые его малоизвестные свойства он узнал от иудеев, с которыми делил заключение. Они рассказали ему об успокаивающем действии дистиллята. Правда, поначалу он вызывал тошноту и сухость во рту, кожа горела, глаза краснели, как у бешеного быка. Зато далее следовали часы неземного блаженства. Чудесные видения переносили его из этого жестокого мира в другой. Тимон прибегал к этому средству, чтобы скоротать срок заключения, а также обострить восприятие и интуицию, позже запах мускатного ореха стал жуткой визиткой для всех его злосчастных жертв.

Добравшись до деканата, он с шумом распахнул дверь и вбежал к себе. В комнате было холодно, но Тимон обливался потом. Он держал чувства в узде, но события этого дня едва не сломили барьеры, которыми он отгородился от воспоминаний. Каждая частичка его тела требовала привычного зелья.

Он ощупью добрался до кровати и отыскал деревянный ящичек. В нем хранились флакон с маслом и трубка. Он присел на кровать, отшвырнул шкатулку, налил масло в чашечку. Нашел в кармане огниво и бешено застучал. Через несколько лихорадочных секунд искра подожгла масло и дым начал разъедать глаза, а потом и легкие.

В темной комнате запах мускатного ореха представлялся ему самым чудесным ощущением на свете. Он жадно втягивал тонкие струйки дыма, словно каждый вдох мог стать последним.

Наконец паника отступила. Он опустил трубку на колени и откинулся к стене. В животе бурлило, глотку забил сухой песок.

Видение возникло перед ним внезапно. Тимон оказался в другой комнате, светлой и страшной камере в Риме, близ площади Кампо дель Фьори.

В своем видении Тимон снова был пленником в руках нанимателя — предателя! Январь 1600 года. Джованни Мочениго, богатый молодой бездельник, пожелал выучиться искусству запоминания. Тимон, звавшийся тогда другим именем, прославился этим талантом. Тимон надеялся получить освободившуюся кафедру профессора математики в Падуе, но место досталось Галилео Галилею. Разочарованному Тимону оставалось лишь принять предложение Мочениго стать его наставником.

Мочениго был не менее разочарован, узнав, что мнемоническая система Тимона требует усердного труда и серьезной сосредоточенности. Он-то ожидал чуда. Он полагал, что безграничные возможности памяти Тимона даются без труда, колдовством.

Сколько ни объяснял ему Тимон, что это просто наука — кропотливая, выматывающая игра, в которой мелкие факты сцепляются друг с другом, образуя цепь, способную выдержать огромную тяжесть фактов, — Мочениго ему не поверил. Его уныние с каждым уроком обращалось в гнев. Где же чудеса?

Пресытившись скучной школярской наукой, он не моргнув глазом выдал Тимона инквизиции.

Суд над Тимоном возглавлял знаменитый инквизитор Роберто Беллармин. Он отличался серьезным подходом к делу, а помощником ему служил кардинал Энрико Венителли. Тимона быстро признали одержимым дьяволом и передали светским властям. Его должны были сжечь в Риме, на площади Кампо дель Фьори. Он ждал казни в своей камере, слушая привычный шум толпы и голоса уличных торговцев, восхвалявших свежесть соленых мидий и белизну репы, и пробивавшийся сквозь уличный шум грубый стук, с каким сбивали грубо обтесанные бревна для его костра.

Каждое мгновение бодрствования он проводил в молитве или убивая тысячи пауков, деливших с ним камеру. Некоторые пауки кусались, и на месте жгучего укуса оставался зудящий волдырь. Тимон страдал от сотен таких укусов. Поначалу они не беспокоили его, но, по мере того как их становилось все больше, постоянная боль и зуд стали сводить его с ума. Щекочущее прикосновение паучьих лап — реальное или мнимое — вырывало его из кратких мгновений зыбкой дремоты. Здравый рассудок возвращался ненадолго, как добрый гость из иного мира.

В последнее утро жизни — необычно теплое февральское утро — его молитву прервали приближающиеся шаги.

«Так рано? — удивился он. — Едва рассвело. В такой час на площади не соберется большая толпа».

Это было странно, ведь главной целью сожжения на костре, если не считать его просто популярным зрелищем, было предостеречь возможных грешников. Костер спозаранок оказался бы бесполезен в обоих смыслах.

Он открыл глаза.

Келья была тесна для него: лечь в ней можно было лишь свернувшись калачиком, а стоять — только сгорбившись по-стариковски. Стены позеленели от мха. Запах из угла, служившего ему отхожим местом и никогда не чистившегося, сбивал с ног. Единственное спасение — расположенное под потолком маленькое окошко. Оно выходило на восток, так что он мог наблюдать за ходом времени. Порой он часами следил, как квадратик солнечного света гонит тени вверх по стене или как в долгие отданные во власть пауков ночные часы тот же путь проделывает призрачный лунный луч.

Он услышал, как застонала, открываясь, дверь. Он не поднялся с колен и даже не обернулся на звук. Обреченный свободен от хороших манер.

— Сын мой, — прошелестел нежный голос. Пришедший говорил на строгой латыни.

«Исповедник», — понял Тимон.

— Отец… — И он снова закрыл глаза.

— Прошу тебя встать, — настаивал тот же голос.

Тимон вздохнул, оперся рукой на стену и сумел подняться, задев головой потолок.

То, что он увидел, обернувшись, осталось в его мозгу выжженным клеймом.