Чтение онлайн

В дверном проеме камеры смертника стоял его святейшество папа Климент VIII, сверкающий, как клинок кинжала, в сиянии белых одежд и остроконечной митры.

Тимон остолбенел.

— Джордано, — заговорил папа.

Никто никогда не произносил его настоящего имени с такой лаской.

— Ваше святейшество, — выговорил Тимон, оставшись стоять дурак дураком.

Святой отец чуть обернулся и неопределенным жестом отпустил кого-то, стоявшего за спиной. Уходя, служитель оставил в коридоре перед дверью табурет, на который и опустился его святейшество.

— Сегодня для матери-церкви ужасный день, — начал Климент, не глядя на Тимона. — Мы осуждаем твои прегрешения, но не считаем демоном тебя самого.

— Я понимаю, ваша милость, — пробормотал ничего не понявший Тимон.

— Самое серьезное обвинение против тебя…

— Я открыл внутреннюю структуру мира идей. — Тимон дождался, пока папа поднимет взгляд, и взглянул ему в глаза. — Таким образом я могу запомнить все. Это правда.

— Ты так взволнован, что опустился до итальянского, — едва заметно улыбнулся Климент.

Тимон ответил улыбкой, осознав, что в самом деле вернулся к языку своего детства.

— Холодная латынь не передаст моего жара, и потому я из доминиканца стал итальянцем.

— Перед смертью человек становится самим собой, — мягко согласился Климент. — Беллармин и Венителли правильно поступили, что осудили тебя с твоим искусством запоминания. — Папа неловко шевельнулся. — Однако именно твое умение привело нас сюда. И сейчас мы отменяем твою казнь. Мы не желаем отягощать душу твоей смертью. И потому мы отдали соответствующие распоряжения. Ты будешь жить тайной жизнью и исполнять нашу волю.

Тимону показалось, что стены темницы рушатся, грозя погрести его. Он не находил слов и не мог распутать свившиеся в узел мысли.

— Вы отменяете мою казнь?

— Нам известна глупость Мочениго, — небрежно махнул рукой папа. — Мы понимаем, что его обвинения, которые привели тебя сюда, были вызваны злобой на то, что ты вместо колдовских фокусов пытался обучить его науке. Мы знаем, что ты не алхимик. Но то самое, за что ты был приговорен, теперь спасает тебя. Какая ирония, не так ли? Способ, помогающий тебе запоминать. Научный метод или устройство… Мы желаем, чтобы ты продолжал совершенствовать его. Ты должен взращивать свои силы, чтобы с их помощью исполнить великий труд, которого мы вскоре потребуем от тебя.

— Силы?

— Способности к языкам, — просто пояснил папа, — и силу памяти. Тебя переведут в безопасное место, где ты должен будешь изучить несколько языков — так быстро, как это можешь только ты. Ты должен овладеть ими лучше всех. Тебе также предоставят шифры и инструкции, разгадать которые не сумеет ни один из смертных. Ты усовершенствуешься и в некоторых других… искусствах, которыми, как нам известно, ты владел прежде, чем стать монахом. Мы избрали тебя, человека, который умрет и вернется к жизни, для великого дела, сын мой.

Холодная улыбка тронула губы его святейшества.

Тимон не успел задать ни одного из тысячи вопросов, теснившихся у него на языке. В коридоре послышались шаркающие шаги, и он сжался, думая, что сейчас его потащат на костер.

— А вот и твои опекуны, — сказал папа, вставая.

— Не понимаю, — прохрипел Тимон. — Они заберут меня отсюда? Меня не казнят?

— Ты должен вернуть к жизни свой замечательный ум, Джордано, — нетерпеливо откликнулся папа. — Все готово.

— Но, — поспешно вслед уходящему папе заговорил Тимон, — мой отец, мой земной отец… он будет сегодня здесь, чтобы забрать мое тело.

Святой отец вздохнул.

— Мы подобрали тебе замену. Ты уедешь сейчас же.

С этими словами папа скрылся. Исчез, словно и не бывал в этом страшном месте.

Из темноты выступили трое. Тимон не видел их лиц. Они стянули с него рваную хламиду и накинули такое же одеяние, как у них, — черное, как ночь, и чистое.

— Но мой бедный отец, — беспомощно бормотал Тимон, — мой настоящий отец поймет, что на костре другой.

— Все устроено, — отозвался один из незнакомцев на итальянском.

Второй, более мягкий голос прошептал:

— У того, кого избрали занять твое место, язык пригвожден к челюсти, так что он не сможет говорить. И на шее у него будет мешок с порохом, что помешает узнать его лицо.

— Что? — тупо проговорил Тимон.

— Так часто делается. Это милость духовных властей — человек умирает быстро и не страдает на костре. Он… взрывается.

— После чего, — холодно закончил третий, — его уже никто не сможет опознать, а?

При этих словах заново рожденный брат Тимон впал в блаженное бесчувствие, в котором и пребывал несколько долгих дней.

Видения пятилетней давности проходили перед глазами брата Тимона. Он лежал на кровати, откинувшись к стене, повернув голову так, чтобы прохладный камень охлаждал горящую щеку, и тяжело дышал. Глаза его сверкали, белки покраснели.

Он вернул в ящичек трубку и флакон, спрятал все и снова лег поперек кровати.

Вскоре его захлестнуло другое, еще более страшное видение. Он вспомнил, почему так обожгло память произнесенное недавно Лайвли имя Паджет.

Тимон закрыл глаза, чувствуя, как накатывает воспоминание. Он комкал одеяло, но не мог отогнать того, что вставало перед мысленным взором. Первыми возникли прозрачные струи ночного дождя. А вот и он сам уже идет по улице Саутверка, где жил некий старик. Улица словно выступила из окружающего воздуха, Тимон шел мимо стен темных домов. Насколько он знал, названия у нее не было.

Он подошел к покосившейся темной двери, изъеденной червями. Постучать не успел — ему открыла женщина. Передник на ней повторял цвет дождя, морщинистое лицо было тусклым от грязи, глаза превратились в щелки. Мятый чепец прикрывал макушку. Руки загрубели и покраснели от работы. При виде Тимона она поморщилась, как от боли.

— Чего? — грубо спросила женщина.

— Я хотел бы повидать Роберта Паджета, с вашего позволения.

Он уже знал, что жители Лондона непривычны к вежливому обращению, и использовал их изумление к своей выгоде.