Чтение онлайн

Луиска подпевал Стингу своим призывным тенором. Саша включил радио и собирался на работу.

– Почему нашему Луису премию до сих пор не дали?

– Да мы же его и в свет-то еще не выводили!

– Надо выпустить диск "Лучшие апрельские тезисы мартовских серенад"!

Я немного поспала, после чего ко мне вернулось чувство юмора, хотя голова от бессонной ночи болела, было явное переутомление. Однако превозмогло любопытство, и я связалась с Августом. Начала с того, что поинтересовалась его впечатлением от игры.

– Если разбавить этот сюжетец изрядной дозой багов и глюков - крутая получится игра, - тон его разговора был неузнаваем, никак не был похож на его информативный повседневный тон и уж, конечно, никак не был созвучен старинному стилю его последнего послания. Сейчас он объяснялся развязным слогом современного компьютерщика. Может, это и был его естественный стиль общения, а информационный стиль - маска? Скорее всего.

– Я оценила твой юмор насчет родителей... :D

– Спасибо. Только я не понял, что за смешные твари там бегали и попискивали. Кого-то мне напомнили эти барабашки?
– перевел он снова разговор на игру. :=)

– Мне тоже твое произведение что-то напоминает, - воспользовалась я моментом, чтобы прощупать его, откуда он все-таки передрал текст, который я читала всю ночь. :-k

– А-а-а, в Unreal таскались точно такие же козявки! Вспомнил! Конечно! И служат они здесь для того же. :-/

Он явно уходил от разговора, и я не знала, как с ним продолжать работу.

– Вообще-то ничего, водичка качественно сделана, в меру прозрачная, со всякими прибамбасами, пальтишко там клево вписалось, особенно с моста здорово смотрится и бульканье хорошо передали, - не унимался мой пациент. ,-)

На секунду мне показалось, что я вижу с моста эту самую водичку и пальтишко. Закружилась голова. На глаза попался дорогомиловский гребень. Я расчесалась им по всем правилам и почувствовала, как головокружение стало проходить. Мысли просветлели, и я спросила Августа прямо, откуда он взял этот текст и почему надо мной смеется.

Он ответил, что вовсе не думал ни обманывать меня, ни смеяться надо мной.

– Это я писал о себе. :-1

– Хороший получился художественный вымысел. Удалась имитация примет далекого от нас времени. И все-таки где-то я уже это читала. И об истории фотодела тоже. Ты какие источники использовал? Литературные или исторические?.. Какие-нибудь письма, документы?

– Да, я инфоброкер. Но писал я о себе. Все вдруг вспомнилось, как и было на самом деле. :-))

– Но перемещение-то во времени, чем объяснить? Так здорово вошел в образ от игры? Ведь только этого мало! Нужно знать быт и нравы того времени, жить в то время, наконец, чтобы так писать.

Речевому стилю можно подражать, а откуда же фактический материал?

Ладно, выясню это со временем.

Сейчас, кажется, бесполезно. Я попросила Августа продолжить свои жизнеописания, вспомнить школьные годы, друзей, какие-то семейные события. Саша позвал меня завтракать, и я закончила разговор с клиентом.

Продолжение костюмного фильма

Вся дальнейшая хроника жизни Августа последовательно излагалась им в том же духе, стилем, характерным для эпохи давно минувшей. Август заполнял свой лист Мебиуса в той же иносказательной форме.

Я не могла удержаться, чтобы не перечитывать его историю вновь и вновь. Вот что он писал о своем обучении и воспитании в разные годы:

" Когда мне исполнилось семь лет, отец и мать колебались, куда следует меня отдать: в так называемое реальное училище (где не изучались древние языки), или в классическую гимназию с древними языками. Моя склонность к арифметическим упражнениям указывала на предпочтительность реального училища, где изучение математических наук было поставлено лучше, но реальное училище не давало "аттестата зрелости" и права поступления в университет без экзаменов. Я был отдан в Поливановскую гимназию, где плата за обучение была в два-три раза выше, чем в казенных гимназиях.

Учеников Поливановской гимназии можно распределить на три сравнительно обособленных группы. К первой относились сыновья либеральной московской интеллигенции, профессоров Университета, видных врачей, адвокатов и проч., ко второй - сыновья провинциальных помещиков, буржуазии и крупных чиновников, в основном, учившиеся раньше в провинциальных гимназиях, но почему-либо удаленные оттуда. Это были, главным образом, пансионеры. Наконец, третью группу составляли бесплатные ученики, своего рода пролетарии, дети преподавателей и служащих гимназии, родственники преподавателей-пайщиков и другие, по знакомству освобожденные от платы за учение. Мы с братьями примыкали к третьей, так сказать, пролетарской, группе.

К чести администрации гимназии надо отнести, что преподаватели и воспитатели не делали разницы между платными и бесплатными учениками, и мы ее не чувствовали, кроме двух случаев. Брат Лука, несмотря на приличные успехи, был отчислен из шестого класса за частые пропуски уроков (впрочем, может быть до администрации гимназии дошли какие-либо слухи о его революционном направлении), а брат Матвей был исключен из приготовительного класса за неприличные карикатуры на учителей. С платными учениками обошлись бы, конечно, легче.

Пролетарский элемент в гимназии в лице бесплатных учеников был затронут прогрессивными веяниями, к нам попадали нелегальная литература и прокламации. Во время студенческих волнений я как-то принес в гимназию старый револьвер отца и по наивности оставил его в кармане пальто. Гимназические швейцары обнаружили револьвер, передали его директору, которым тогда был уже Поливанов-сын, и тот вызвал отца, но администрация сделала вид, что удовлетворилась моим объяснением, будто я нес револьвер в починку, и дело обошлось.

Настроение учеников Поливановской гимназии моего времени характеризуется эпизодом с т.н. "шпионом"

– учеником нашего класса Тиховым, племянником нашего главного надзирателя.

Когда я учился в седьмом классе, в расписании у нас был свободный час, или как он назывался, "пустой час". За ним следовал последний, шестой урок латинского языка. Пользуясь отсутствием форменных пальто, группа учеников начала еженедельно уходить на пустой час из здания гимназии в ближайшую пивную, где мы выпивали по стакану-два пива и возвращались в гимназию на последний урок, проходивший оживленнее других. Тихов в этих вылазках не участвовал и однажды, встретив нашу компанию, заявил: "А я об этом скажу администрации".

Мы были возмущены угрозой предательства, тем более что некоторые (в том числе и я) опасались разоблачения не столько пивных походов, сколько случаев приноса в гимназию подпольной литературы и прокламаций. Обсудив этот случай, мы объявили Тихову общий бойкот и строго выдерживали его в течение полутора лет, до окончания курса гимназии.

Никто с ним не общался, не разговаривал; ему не помогали и его помощи не принимали. В выпускной группе мы не поместили его фото, оставив пустое место.