Чтение онлайн

Однажды разговор зашел о семье, о любви матери к детям.

– Счастливы те дети, которые могут каждое утро обнять свою мать! – с оттенком грусти в голосе проговорил Фрике.

– Счастливы и матери, сохранившие своих детей! – вздохнула Сусанна.

– А у вас не было детей? – полюбопытствовал гамен.

– Нет… У меня был ребенок, но он уже давно… умер.

– Он умер у вас на ваших глазах?

– Нет, он умер у кормилицы, которой был отдан на воспитание. У него было воспаление в мозгу… страшная болезнь, от которой редко выздоравливают. Но что говорить обо мне, поговорим лучше о вас. Вы, кажется, никогда не знали матери?

– Действительно, – рассмеялся Фрике, – другой матери, кроме крестного отца моего, старого майора, мне не суждено было знать. Этот добряк был мне и отцом и матерью. Не будь я человек опытный и знающий, я, право, мог бы подумать, что я появился на свет сам собою, без посредства своих достойнейших родителей. О! у них была, конечно, очень слабая память.

– То есть как? что хотите вы сказать?

– А хочу сказать, что мои уважаемые родители, во-первых, забыли даже признать меня своим сыном, а во-вторых, забыли и то, что сына этого отдали на воспитание. Они бросили меня у кормилицы, потом, вероятно, забыли вносить деньги. Рассеянные, беспамятные люди! Забыли свое собственное детище! ха! ха! ха!

Неприятная дрожь пробежала по телу Сусанны Мулен; слова эти напомнили ей кое-что из ее прошлого.

– Если вам не тягостны воспоминания детства… покинутого детства, – поправилась Сусанна, – расскажите мне кое-что из того, что еще сохранилось в вашей памяти. Мне хотелось бы узнать вас поближе.

– О, история простая, несложная, вся-то в нескольких словах. Я был отдан на воспитание одной бедной деревенской женщине. Добрая кормилица моя была настолько проста, что не спросила даже хорошенько имени тех людей, которые поручили ей ребенка. Она писала всегда в Париж, на имя какого-то Эдуарда. И по этому письму ей сейчас же высылали деньги. Но в один прекрасный день письмо ее осталось без ответа, и денег ей не прислали. Господин Эдуард исчез и не являлся более на почту. Целый месяц продержала меня у себя добрая женщина и наконец решила отвезти в Париж. Она попросила огородника подвезти ее с собой и таким образом хоть не потратилась на дорогу. В улице Сен-Дени, недалеко от рынка, встретила она какого-то господина, который, приласкав меня, разговорился с нею. Он жаловался ей на то, что у него нет сына, говорил, что всегда ужасно хотел иметь мальчика, а судьба послала ему девочку, стал расспрашивать обо мне и узнал, что она привезла меня в Париж для того, чтобы возвратить родителям, но что все ее старания разыскать господина Эдуарда оказались тщетными. Все смеялись над простотой бедной женщины, искавшей по всему Парижу какого-то господина Эдуарда, и она была в отчаянии, не зная, что со мной делать, куда меня девать.

Она не скрыла от доброго господина и того, что уже несколько месяцев не получала ни сахару, ни мыла, и объявила, что намерена отдать ребенка первому попавшемуся полицейскому комиссару.

Старый господин слушал, слушал и наконец так расчувствовался, что прослезился, и тут же решил взять меня к себе. Господин этот и был тот самый добряк Лефевр, который вспоил, вскормил и вырастил вашего покорного слугу. Он был моим крестным отцом, моим попечителем и воспитателем и заботился обо мне как о родном сыне.

– Но ведь сохранились же какие-нибудь документы, какие-нибудь бумаги касательно вашего происхождения? – спросила Сусанна.

– Никаких. Известно только имя моей кормилицы, так как добрый Лефевр взял ее адрес и дал ей свой на случай появления этого господина Эдуарда. Я был отдан на воспитание жене одного крестьянина в Гонессе, тетке Фано.

– В Гонессе! А-а!.. Там умер и мой бедный мальчик… – вздохнула Сусанна.

– Виноват… – сконфузился Фрике, – я вызвал в вас тяжелые воспоминания…

– О! это воспоминания прошлого, далекого прошлого, друг мой. Время все сглаживает, – задумчиво продолжала Сусанна. – Теперь 1870 год, а бедный малютка мой умер в 1853.

– Значит, именно в тот год, как господин Лефевр взял меня к себе. Да, время летит быстро, прошло уже семнадцать лет!

И, погруженный в свои воспоминания, Фрике не замечает странного выражения лица своей собеседницы.

Гонесс и 1853 год! То же селение, тот же год…

Случайное ли это совпадение или воля Провидения?

Страшный вопрос этот стоял перед Сусанной и никак не укладывался в ее мозгу.

Под каким-то пустячным предлогом мадам Мулен прервала разговор и вышла из комнаты.

Де Марсиа еще не спал.

– Ты поручил мне выпытать тайну твоего врага, – резко начала она, входя в его комнату. – Я выполнила твое поручение, вызвала его на откровенность; но признание юноши пробудило в душе моей тяжелые воспоминания… Я невольно вспомнила нашего ребенка…

– Ну, и что же из этого?

– Право, не знаю, как тебе сказать… как бы выразиться яснее… – замялась Сусанна. – Ты, конечно, посмеешься надо мной, но мне, видишь, кажется… я боюсь.

– Ты боишься Фрике?

– Нет… мне почему-то кажется, что ребенок наш не умер, что он жив… Меня мучит то, что я была для него дурной матерью, что я мало заботилась о нем.

– Что за сентиментальности, Сусанна! Ведь ты не сумасшедшая!

– Постой, постой… В котором году умер наш малютка?

– Твой сын умер в 1853 году.

Де Марсиа сделал особенное ударение на слове «твой».

– В каком месяце?

– В августе, в то самое время, как мы были в Лондоне. Да ты же сама должна это помнить: в Париже шел тогда процесс д'Анжеля, любовника твоей приятельницы Антонии.

– Да, да… Он еще убил свою любовницу?

– Ну, да! Но ворошить этот хлам не к чему, и потому не советую тебе распространяться.

– Еще одно, одно только слово!.. Свидетельство о смерти ребенка у тебя?

– Да, – протянул он сквозь зубы, помедлив несколько с ответом.

– Отдай его мне.

– Я засунул его куда-то, теперь не припомню. Поищу завтра; найду – так отдам.

– Ты, конечно, помнишь, что свидетельство это нам было прислано в Лондон в письме Викарио?

– Но не могу же я его таскать у себя в кармане семнадцать лет!

Сусанна больше не настаивала.

На следующее утро де Марсиа передал ей форменное свидетельство, за печатью гонесского мэра, выданное 25 августа 1853 года. Документ этот гласил о смерти полуторагодового ребенка мужского пола, рожденного от неизвестных отца и матери, нареченного при крещении Эдуардом.

Сусанна несколько раз прочла бумагу, внимательно разглядела ее со всех сторон и, не сказав ни слова, взяла кошелек, надела пальто и шляпу и вышла из дому.

Сусанна Мулен отправилась на железную дорогу и с первым же поездом уехала в Париж.

В Париже она взяла фиакр, который отвез ее со станции Сен-Лазар на северную железную дорогу. Доехав до Вилье-ле-Бель, она пересела в омнибус и в два часа пополудни была уже в Гонессе.

Зачем приехала Сусанна в эту деревушку?

Ведь у нее же было в руках свидетельство о смерти сына?

В душе ее зародилось сомнение.

Она обошла всю деревню, но никто не мог ей указать дом крестьянина Фано. За семнадцать лет произошло, конечно, немало перемен, немало умерло народу. Сусанна вернулась бы домой ни с чем, если бы ей не попалась навстречу одна старая женщина, знавшая семью Фано. Обрадованная Сусанна стала ее расспрашивать, но оказалось, что Фано уже давно переселились в другую деревню, Стен. И так как было уже поздно, Сусанна осталась ночевать в Сен-Дени. На другой день, рано утром, поехала она в указанную ей деревню и там опять принялась разыскивать крестьянина Фано. Оказалось, что сама тетка Фано умерла два года тому назад, но муж ее жив, терпит большую нужду и живет в работниках.