Чтение онлайн

Кузовин со слезами вновь упал к ногам императрицы.

Волынский был смел и самонадеян, он затеял опасную игру, но тяжелое чувство невольно сжало его сердце, когда он встретился глазами с Бироном.

На каменном лице ярко горели большие глаза с маленькими зрачками, и столько ненависти, холодной, терпеливой ненависти было в них, что Волынский отвернулся.

«Он умеет ждать», — мелькнуло в его голове.

Волынский не раз проклинал свою горячность; если бы он имел выдержку Бирона и его умение выжидать момент, история России была бы иная.

«Близится, близится час последней борьбы», — подумал он.

Под влиянием сознания совершенного великодушного поступка, на самом деле несколько растроганная, императрица была очень милостива к окружающим.

Она развеселилась.

Громко смеялась шуткам своих шутов.

Горбатая калмычка, вступившаяся за князя Голицына, с жалобным воем подползла к ее ногам.

— А, Буженинова, — со смехом произнесла государыня, — чего воешь?

— Князюшку забижают, — плаксивым голосом заговорила дура. — Дай ему орден! Дай ему орден! — твердила она, целуя подол платья императрицы.

— Ах ты, девка, девка, — ответила Анна, — что, чай, влюбилась в его сиятельство?

Окружающие громко захохотали.

Князь Голицын, поняв, что речь идет о нем, высоко взмахнул своими широкими рукавами и пронзительно закричал:

— Кудах-тах-тах! Кудах-тах-тах!..

— Видишь, — продолжала Анна, — уж он в нетерпении. Чем не жених тебе? Не стар, красив, роду древнего. А орден — непременно… Герцог, — обратилась она к Бирону, — жалую шута нашего князя Голицына кавалером ордена святого Бенедикта.

Герцог наклонил голову.

Кузовин не верил своим ушам.

Шутит, что ли, государыня?

Да, конечно, шутит!

Не безродной калмычке, дуре, быть женой князя, чей род немало услуг оказал своей родине.

Но, взглянув на лицо Голицына, Кузовин понял, что эта шутка очень похожа на правду.

Лицо Голицына при словах императрицы болезненно исказилось и побледнело. Глаза расширились с выражением ужаса, на губах застыл шутовской возглас, еще мгновение, и по лицу забегали частые судороги, как у человека, всеми силами старающегося удержаться от слез.

Илья Петрович заметил, что лицо графа Апраксина приняло выражение злорадного удовольствия.

Это был злой шут.

— Радуйся, тестюшка! — крикнул он громко на весь зал. — Кланяйся и благодари. Пожалован орденом и невестой. Вот так невеста! Ты счастливее меня! — нагло закончил он.

Трудно было понять тон его слов.

Издевался ли он над своим тестем или хотел подчеркнуть то унижение, в котором они находились оба.

Из угла залы на них глядели потухшие глаза третьего шута, князя Волконского, и в них можно было бы прочесть: «Не все ли мне равно? Любимая жена моя в монастыре, по повелению всемилостивейшей государыни, я в шутах… Я никогда больше не увижу ее. Никогда! Никогда! Что мне до вас? Страдайте. Больше меня вы не будете страдать…»

Он опустил глаза и бережно поддерживал на руках заснувшую левретку.

Но всем было весело.

Императрица вскоре поднялась с места и отправилась во внутренние покои, милостиво кивнув головой всем собравшимся и еще раз дав поцеловать свою руку боярину Кузовину. При этом государыня сказала, что ему открыт в любое время вход во дворец.

Императрица прошла во внутренние покои, чтобы переодеться к столу. Наступал час ее обеда.

Лица, приглашенные к высочайшему столу, а также те, кто по своей должности обязан был присутствовать при обеде, поспешили покинуть залу.

К числу этих лиц принадлежали Буженинова и князь-курица, на обязанности которого лежало подавать государыне за обедом квас, за что он и был прозван «квасником».

Голицын соскочил со своего лукошка, и в это время к нему подошел Кузовин.

При виде его краска залила бледное лицо Голицына, и он отвернулся.

Кузовин тихо взял его за руку.

— Князь, — дрогнувшим голосом обратился к нему Кузовин, — ужели так будет? Ты ли это? Внук боярина Василия?

Они стояли в стороне от других. Часть гостей разошлась, часть еще перекидывалась прощальными словами. На Кузовина и шута никто не обращал внимания.

— Уйди, оставь меня, — глухим шепотом ответил князь, вырывая руку, — оставь меня! Чего тебе надо? Зачем ты пришел? Ты, должно, выходец с того света. Ты встал из могилы, где лежал с дедом моим. Прочь! Уйди прочь! Нет и не будет мне спасения. И да будут они прок…

Он не кончил.

Его голос захрипел. Он быстро отвернулся, весь съежился и как-то боком торопливо шмыгнул в дверь. Долго смотрел ему вслед старый боярин.

— Боярин, пора, — тихо проговорил около него чей-то голос. Он обернулся. Это был тот же молодой измайловец. — Никого уже нет, — продолжал он, улыбаясь.

Действительно, только у дверей стояли неподвижные, словно окаменевшие, напудренные лакеи.

— Да, да, — вздыхая, ответил боярин, — пора! Ах, да, — вдруг произнес он, всматриваясь в форму молодого офицера, — я знаю твой наряд, ты не Измайловского ли полка?

— Да, Измайловского, боярин, — ответил молодой офицер, — поручик Куманин.

— Так ты, значит, знаешь, батенька, сержанта Астафьева? — спросил старик.

При этом вопросе Куманин побледнел, испуганно схватил за руку Кузовина и прошептал:

— Молчи, разве это можно…

И он торопливо увлек его из комнаты мимо безмолвных лакеев.

Желая расспросить Куманина об Астафьеве, старик предложил ему поехать вместе к себе, причем обещал угостить молодого офицера таким медом, какого он еще в жизни не пивал.

Молодой человек без большого колебания согласился поехать в гости к боярину. Он был до утра дежурным. Теперь же совершенно освободился и был рад поговорить с этим странным стариком, обласканным самой императрицей, да притом еще за чашей крепкого старого меда.

Дорогой Куманин рассказал, что Астафьев арестован, но находится ли он на гауптвахте или отправлен в Тайную канцелярию, про то никто не знает. Единственно, что известно Розенбергу, — это что герцог требовал, чтобы Астафьев был отправлен в Тайную канцелярию, а генерал Бирон всеми силами противился этому.

Но чем кончилось дело, неизвестно.

Старик грустно слушал Куманина, и даже собственная счастливая судьба не очень его радовала.

«Что я, — мелькало в его уме, — все- равно одной ногой уже в могиле…»