Чтение онлайн

Жизнью и свободой веяло от этой картины, и еще тяжелее становилось на сердце у узника.

Широкие дубовые двери раскрылись и снова закрылись за вошедшим Кочкаревым.

Он очутился в просторной, очень светлой комнате… Прямо против двери большой стол, заваленный бумагами. Вдоль стояли шкафы красного дерева, наполненные делами и книгами. Направо — небольшой стол, налево — кожаный диван, около него столик, на котором стоял графин с водой и бутылки вина.

За большим столом сидел невысокий полный человек в генеральском мундире.

На его широком добродушном лице играла приветливая улыбка. Он был похож на радушного хозяина, принимающего желанного гостя.

За небольшим столом в темном камзоле сидел худой, бритый человек и сосредоточенно что-то писал, поскрипывая гусиным пером. При входе Кочкарева он даже не поднял головы.

Судя по слышанным описаниям, по генеральской форме со звездой Артемий Никитич сразу узнал Ушакова, уже почти десять лет, с самого воцарения Анны Иоанновны, бывшего начальником Тайной канцелярии.

Хотя Кочкарев и много слышал о «ласковости» страшного генерала, но все же в первую минуту он невольно поддался обману. Добродушное лицо генерала ввело его в заблуждение, казалось, оно говорило, ну вот и слава Богу, недоразумения теперь кончены, потолкуем, как приятели.

И Ушаков так и начал:

— Гвардии майор Артемий Никитич Кочкарев? — спросил он, слегка приподнимаясь и любезно наклоняя голову.

— Да, — ответил Кочкарев, — но я бы хотел…

Ушаков остановил его мягким движением руки.

— Помедлите, майор, — сказал он, — ежели вы устали, то извольте присесть на диван и выкушать у нас стаканчик вина. Уж не взыщите, — со вздохом продолжал он, поднимая к потолку свои маленькие, масленые глаза, — плохо у нас содержат. Да ничего не поделаешь, батюшка, много всяких людей к нам доставляют, а на содержание… да что, тут и говорить нечего.

И Ушаков с безнадежным видом махнул рукой.

— Так выкушайте стаканчик вина.

Кочкарев поблагодарил, с удовольствием уселся на удобный диван и с жадностью выпил стаканчик вина, оказавшегося действительно очень хорошим и крепким.

Это сильно подбодрило его.

Ушаков, наклонясь над бумагами, искоса наблюдал за ним.

— Да, сударь, — вдруг заговорил он, — много негожего говорят про нашу канцелярию, а видит Бог, все облыжно. Стоим мы на страже престола, никого не утесняем, но зорко следим за злодеями и злоумышленниками. Им ли мирволить. Правда, сударь?

И, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Ну, а коли ненароком попадется нам почтенный человек, так разве мы мучим его? Николи того, сударь, не бывало. Просто-напросто спросим, так ли дело было, ну и говори как на духу, как перед Господом. Только и всего. Ведомо нам отлично, что нередко облыжно доносят. Так-то, сударь. Не выкушаете ли еще винца?

Но Артемий Никитич поблагодарил и отказался.

— Коли так, — произнес Ушаков, — и вы успели уже отдохнуть, так не приступим ли к делу?

«Я спасен», — подумал Кочкарев, а вслух бодро произнес:

— Что ж, я готов!

Легкая, мимолетная улыбка скользнула по губам Ушакова и мгновенно скрылась.

— Итак, начнем, — начал он, — а теперь, сударь, попрошу вас встать, здесь место присутственное, и дело вершается именем ее величества.

Едва заметная перемена в тоне Ушакова не ускользнула от внимания Кочкарева.

Значит, все же он обвиняемый. Начался допрос.

— Кто?

— Дворянин Артемий Никитич Кочкарев, лейб-гвардии отставной майор.

— Сколько лет?

— Пятьдесят девять.

Затем последовали вопросы о семейном положении, об имуществе, бывал ли каждогодно у святого причастия и так далее.

Снявши эти официальные показания, Ушаков откинулся на спинку кресла и сложил на круглом животе свои толстые руки с жирными, словно обрубленными, короткими пальцами.

— Ну, а теперь, сударь, — начал он, не глядя на Артемия Никитича, — расскажите нам, как вы крестьян бунтовали при содействии сержанта лейб-гвардии Измайловского полка Павла Астафьева?

— Я! Бунтовал! — в негодовании воскликнул Кочкарев. — Это гнусная клевета и ложь…

И он подробно рассказал о несправедливом взыскании подушных, о поведении Бранта, настроении крестьян и участии сержанта Астафьева.

Ушаков с ласковой улыбкой слушал его показания.

Когда Артемий Никитич, тяжко дыша, остановился, Ушаков все с той же ласковой улыбкой проговорил:

— Так вы, сударь, не отрекаетесь, что сочли сбор подушных «несправедливым»?

— Оно, конечно, несправедливо, — горячо ответил Кочкарев, — я уже платил подушные…

Ушаков даже закрыл от удовольствия глаза, как кот, поймавший мышь и заранее наслаждающийся ожидаемым им обедом.

— А указ-то был ведь ее величества, — совсем тихо произнес Ушаков, — как же таковой указ может быть несправедлив?

Кочкарев был ошеломлен и не нашелся, что и ответить.

— А не говорили ли вы ненароком того же и крестьянам? — вдруг быстро спросил его Ушаков.

— Да, — ответил, собираясь с мыслями, Артемий Никитич, — я говорил, что все, излишне взятое, им назад вернут… Да, говорил сие, — снова подтвердил Кочкарев собственные слова.

— Значит, вы им сказали, что ее величество с них хочет брать лишнее? — все также ласково говорил Ушаков.

Кочкарев совсем растерялся.

— Вы можете, генерал, думать, что хотите, — начал он, несколько опомнившись, — но я могу только одно сказать. Никогда противу государыни я не злоумышлял. Никогда крестьян не бунтовал. А вы своими экивоками с толку меня не сбивайте… Все, что было в моих силах, все я сделал. Во всем виновен Брант. А сержант Астафьев мне был подмогою, ибо без него невесть какое смертоубийство могло быть. Так-то!

Ушаков, слушая его, тихо улыбался и грустно покачивал головой.

— О сержанте Астафьеве дело особливое, — ответил он и, немного помолчав, добавил: — Так что ж, сударь, и больше ничего?