Чтение онлайн

…Бой закончился в сумерки. Два немецких батальона были полностью разгромлены, три танка и несколько десятков автомашин уничтожены. В донесении комиссар писал, что атака врага отбита, потери — один убитый и четверо раненых и что батальон готов к дальнейшим боям. Но не успел он отправить донесение в штаб, как пришел приказ от Ивана Павловича. Комиссар спокойно положил донесение в карман и снова двинулся в дорогу.

Заседание партийного комитета партизанского отряда происходило в лесной сторожке.

Из сел партизаны ушли. Ушло оттуда и население: вражеские летчики непрерывно бомбили села и обстреливали все живое из пулеметов. С самолетов на лес бросали тяжелые бомбы, пустые бочки из-под бензина, железные плуги и даже бороны. Летя с большой высоты, тяжелые предметы ревели, пронзительно визжали в воздухе. Фашисты рассчитывали запугать партизан.

Когда дед Макар увидел на месте падения «бомбы» расплющенную борону, он искренне удивился:

— Конец, люди добрые! Вот попомните мое слово — скоро конец фрицу!.. Ох, не от хорошей жизни он боронами бросается!

Долго смеялись и шутили партизаны.

Но не только бороны бросали гитлеровские пилоты. Не оставалось ни одного села, на которое не были бы сброшены бомбы. Насколько мог охватить глаз, всюду вставали тяжелые столбы дыма и земля покрывалась непроницаемой завесой.

На карауле возле лесной сторожки, где шло заседание партийного комитета, стоял Иван Карпенко. Он чувствовал себя куда лучше. Иногда ныли не совсем зажившие раны, да часто при воспоминании о семье щемило сердце. И сейчас, стараясь думать о чем-нибудь другом, он расхаживал перед сторожкой.

Карпенко не тревожило то, что фашисты наступают. Если уж он, Карпенко, с автоматом охраняет самого командира и партийный комитет, пусть лучше враг не суется! Тут собрались люди партийные: районами руководили, колхозы строили, новую жизнь… Уж они-то знают, как разбить захватчиков! Ты, Иван, сколько прожил, а думал ли когда-нибудь о таком?.. У них и связь с Москвой есть, и самолеты прилетают, и капитан приехал… От самого Сталина, говорят люди! Хоть сам капитан об этом и не сказал прямо, но от народа не скроешь. Вот и его, Ивана, тоже не проведешь. Он за это время много узнал нового. Если бы все начать сначала! Не сидел бы тогда дома сложа руки, а пошел бы сразу со всеми. Живы были бы жена и дети…

И снова перед Иваном встает тот день: перепуганная жена, девочки-близнецы держатся за ее юбку, а сынок… «Ох, сынок, сынок!» даже зажмуривается Иван от боли. Все к отцу рвался, да фашист его по голове прикладом, прикладом…

Иван Карпенко старается отвлечься от воспоминаний. Он начинает думать о тех, кого он сейчас охраняет… Дело ясное — капитан Макаров приехал от Сталина. Узнал Иосиф Виссарионович, что на партизан собираются идти немцы, и прислал самолеты. И все он знает, товарищ Сталин! И на фронтах и тут… Большая сила — партия! Вон, смотри, заседает партийный комитет. Это же он обо всем думает. И о том, как отомстить за горе народное… Вот заседают, а тебе, Иван, поручили охранять. Значит, доверяют… хоть ты и беспартийный.

Но снова мысли о жене и сыне одолевают его. Клубок подкатывается Ивану к горлу, на глаза навертывается непрошеная слеза. Он вытирает ее рукавом, настороженно осматривается — не видел ли кто, и ему становится стыдно за себя:

«Слезу пустил… Вишь ты!.. Ты сильным должен быть, Иван! Тебе партия верит. И чудак же ты: не спросил — может быть, тебе тоже в партию записаться можно?..»

В партии все первые люди, что за свободу народа жизни своей не жалеют, всех людей за собой ведут. Но разве ж он не такой, разве не умирал за народное дело? Разве Иван не сделает всего того, что прикажет партийный комитет? Сделает! Так разве он не партийный?..

Иван Карпенко мысленно уже составляет заявление с просьбой о приеме его в партию. Он обязательно поговорит с командиром! Что малограмотный — это не беда… Главное, он уже не тот, каким был когда-то. Грамоте можно и подучиться…

К часовому подходят партизаны. В другое время он не заговорил бы ни с кем. Но сейчас он не может молчать.

— Заседают? — спрашивает кто-то.

— А ты как думал? — гордо отвечает Иван. — Решаем большие дела. То-то!

— А он, гад, лезет… В Горбках уже наши бои ведут!

— И в Калениковке…

— Ну, хватит!.. Идите, товарищи партизаны. Я на посту… Пусть полезут — ног не унесут!

И снова шагает Иван Карпенко вокруг сторожки, исполненный веры и новой силы.

Заседание партийного комитета продолжалось недолго.

Начальник штаба рассказал членам комитета, какие силы идут против партизан. Нужно было правильно расставить людей и определить тактику боевых действий.

Говорили коротко. Некоторые предлагали во что бы то ни стало удерживать позиции, чтобы не пропустить врага в глубину лесов. Другие советовали уклоняться от боев и выйти из кольца: тогда немцы, изнуренные напрасными поисками в лесах, уйдут ни с чем.

Свое мнение Иван Павлович высказал последним. Он предупредил, что говорит и от имени комиссара и от имени капитана Макарова, с которым советовался до заседания. Он предлагал употребить и использовать все способы борьбы: где можно и необходимо — вступать в бои, часть партизанских сил заслать в тыл фашистам и бить их в спину. Даст группа бой — и пусть отходит. Враг будет думать, что партизаны бегут, а они завлекут его на минированные дороги, на пути, где приготовлены засады.

Говорил Иван Павлович и о задачах партизанских минеров. Дороги, по которым немцы подтягивают свои резервы, надо минировать. Самую боеспособную группу, в которую войдут Леня Устюжанин и Мишка, необходимо послать к городу…

Разъехались немедленно. С Иваном Павловичем оставался только капитан Макаров. Он тоже хотел ехать на место боев, но командир не то серьезно, не то шутя заявил:

— Вам, товарищ капитан, придется быть при мне. Вы у нас представитель Центрального штаба и советник. И, кроме того, за вашу жизнь и благополучие на Малой земле отвечаю перед партией лично я. Так что с этого времени мы неразлучны.

Лукан, остановившись со своими головорезами в небольшом селе неподалеку от леса, ждал Штирке. Село было глухое, наполовину опустошенное, но они все же раздобыли самогон и кое-какую закуску.

Лукан был обижен. Уже дважды фон-Фрейлих вызывал Штирке. И хотя передавал через него, что и Лукан не обойден генеральскими милостями, но тот видел, как часть его заслуг присваивает себе Штирке.

Мысль об этом не давала покою. Иногда он представлял себя немецким лейтенантом. В такие минуты Лукан даже подумывал, как бы переделать свое имя на немецкий лад. Чаще всего он видел себя в мыслях всесильным бауэром… [5] Закончится война, дадут ему землицы, этак гектаров… И как раз тут возникали у Лукана сомнения. Сколько же ему дадут? Пятнадцать, двадцать гектаров? А может быть, и еще меньше?.. Вот если бы он был как следует отмечен фон-Фрейлихом, дали бы, может быть, пятьдесят или сто… Эх, чорт бы побрал этого Штирке! Глаза только мозолит… Одно знает — приказывать умеет. Когда же доходит до наград, то Штирке получает кресты и чины, Лукан же какую-то медаль. И к чему она ему?..