Тайна Сорни-най
Шрифт:
Оказывается, в тот миг в траншее я был один. Но скоро ко мне подоспели мои товарищи. Мой удачный поединок с танками они поддержали дружным огнем. Надежную защиту может обеспечить даже союз со слабым. А союз сильных духом — несокрушимая крепость.
Из темноты лесной выползает новый танк. Но он уже не кажется мне страшным.
И в мире, и в сраженье Нет важнее веры В силу боевого товарищества.Вместе с боевыми товарищами, стоявшими рядами, как вековые кедры, встал я на пути врага. Каменной крепостью встали мы, защищая город Ленина. А после боя подошел ко мне командир наш, прикрепил к груди моей медаль и наградил меня теплыми словами. «Спасибо за отвагу! — сказал он. — Наше дело правое!»
Дядя Сергей долго пел свою былину. То повторял напев, то вдруг обрывал пение струн и начинал быстро говорить, объясняя, что могло быть непонятно нам, его слушателям. И потом снова пел, рисуя перед нами картину за картиной сражения с врагом.
Задумались люди, поникли головой, молча воспринимая былину-исповедь. Иногда слышался слабый вздох или возглас ужаса, когда боец оказывался в безвыходной западне. Выражение лиц менялось, как поверхность воды от дуновения ветра. Видно, все находили в его песне близкое, кровное, свое. Это была песнь о Великой Отечественной войне, в которой принимали участие все народы Страны Советов, защищая завоевания Октября.
Мне очень нравилось в доме дяди Сергея. Он охотник. Только что песцов добыл. Мне тоже скорее хочется стать охотником. Я говорю об этом дяде Сергею. А он мне поет под звуки санквалтапа:
В каждой голове — тысячи дум. Далеко видит глаз, Но дальше видит ум. Красота — для глаз. Ум — для души. Имеешь ум — Следуй за ним. Нет ума — За советом иди. Ум не измеряется ростом. Ум не измеряется годами. В магазине не купишь ума. Светлый ум — ясное слово. Добрый ум — жизни основа.Ты умный мальчик, а глупость задумал. Вырастешь — будешь охотником. А пока тебе надо учиться.
И дядя Сергей сказал еще такую заповедь-песню:
Знает не тот, кто много жил, А тот, кто много дорог исходил. Помни: Знаешь — скажи. Не знаешь — Лучше слушай. Помни: Знание дороже денег. Знание — половина ума. Знание — светильник души. Золото можно не заметить, А ум без внимания не останется. Кто без знания, тот без глаз. Мастер дела — знание. Не говори: «Я учился», Расскажи, что познал. Синяя весна! Пением птиц Оживи озера и леса. И! У! А! Птицы совьют гнезда, Высидят яйца. И птички-невелички, И рыбки, и ребятишки Будут славить тебя, Синяя весна! И! У! А! Синяя весна, Принеси с собою Золотое лето! Чтоб солнце ходило высоко И над землей нашей Черноглазая туча Низко плыла, Чтоб краснощекая морошка Успела улыбнуться солнцу Золотой улыбкой жизни!И вот долгожданная весна пришла, а за ней и лето. И я опять у дяди Сергея.
Весна красна цветами, Белыми ночами, Утками, лебедями. Звенит, поет весна. А лето богато солнцем, Большой водой и рыбой. А осень богата ягодой, Орехами, грибами… Осенние заботы — для зимы работа. Зима снегу наносит, Тебя между делом спросит, Что делал ты летом Под теплым солнечным светом. Проспишь лето нежное — Проклянешь зиму снежную. Летом работа до седьмого пота — Зимой песни поешь, Загадки загадываешь, Сказки сказываешь. Хорошему хозяину Нет плохих времен года. Хорошему хозяину — Круглый год забота — Славная работа До седьмого пота.Весна — хорошо. Лето — хорошо. Я смотрю, слушаю. И полет уток, и плеск реки, и танец журавля.
На берегу озера, на небольшой лужайке, я увидел двух белых птиц — журавлей-стерхов. И замер, завороженный их танцем. Высоко вскинув голову, белоснежный журавль кружил по лужайке, то ускоряя, то замедляя шаг. Он то вытягивал и отклонял шею, то кивал в такт головой. Журавлиха стояла не шевелясь, будто заснеженный идол. Она, наверное, была зачарована танцем. Журавль расправил могучие крылья и теперь уже не вышагивал, а летел, как олень, едва касаясь земли. Но это был не полет, а танец. Свадебный танец белого журавля перед белой журавлихой. Во мне росло желание подойти ближе, чтобы лучше разглядеть чудо, творимое журавлями. Я шевельнулся. Танец оборвался. Две белые птицы ринулись в небо. Качнулись облака. Замерла земля. Все вокруг помертвело. Редко кому выпадает счастье услышать песню журавля. А видеть танец — тем более.
На Журавлином озере Золотая гладь. Никогда не туманится Та золотая гладь. На золотой глади Не белые облака. На золотой глади Белые птицы В белую ночь Танцуют белый танец. Журавли-стерхи Танцуют белый танец. У журавля-стерха Белая шуба. У журавля-стерха Граненый клюв. У журавля-стерха Красная кайма на глазах, Золотая песня на устах.Я смотрю, слушаю весну. В плеске живой воды, в пении птиц, даже в кваканье весенней лягушки мне иногда чудится голос моей мамы. Мне кажется, она здесь, она со мной. Во мне все оживает. И я просыпаюсь, как медведь после долгой спячки…
НА РЫБАЛКЕ
Утро было ясное, спокойное. Солнце играло на воде. Над водой важно летали халеи — огромные чайки-рыбоеды. Рядом с ними носились маленькие черноголовые чаечки. Бросаясь с лета в воду, они кричали: «тира, тира, тира, тира».
— Чайки раскричались. Сосьвинская селедка пошла, — хмуро сказал дядя Сергей. — Не успели приготовиться к путине.
Дядя Сергей, похудевший, с облупившимися от солнца скулами, ходил по берегу, бормоча песню. Песня его звала рыбаков быстрее починить крылья невода, чтоб закинуть его на плес. Рыбаки понимали волнение бригадира, работали быстро. Руки их летали, как чайки. Глаза от возбуждения сияли, как плес под солнцем.
Волнение охватило и нас с Кириллом. За весь день мы ни разу не заглянули в наш шалаш. В шалаше, сделанном из свежепросушенной травы, было хорошо, но на улице лучше. Да и помогать надо было старшим. Мы вычерпывали воду из лодки-неводника, укладывали ровными кругами толстую длинную веревку, которой тянут невод, носили в лодку разбросанные кем-то греби. Не подпускали нас только чинить разорванные ячеи. Зато мы успели между делом поиграть в «настоящих рыбаков».
На золотистом песке мы рисовали косяки сорни-нялк — золотых рыбок, сосьвинских селедок. Потом закидывали «невод». Неводом служила толстая длинная веревка. Потом неторопливо, размеренно тянули невод. Как будто невод тяжел не только от плещущихся золотых рыбок, но и от мокрой холодной воды.
Я помню тяжесть невода еще с тех пор, когда у меня была мама. Мы с Кириллом и тогда тянули невод. Но то был наш, мамин невод. Маме было тяжело тянуть, как и нам. И все же нам было радостно… Рыбы весело плескались. И улыбались наши мамы. Кириллина мама улыбалась. И моя мама улыбалась.