Чтение онлайн

На видео румяная здоровая девочка носилась по площадке: скатывалась с горки, запрыгивала животом на перекладину качелей, тормозя сандалиями о песок.

– Алла приготовила настойку. Приняв ее, Лея начала ходить через сутки и бегать через неделю. Я верю, что Аллу послал мне Господь Бог в ответ на молитвы о дочери, но бесплатного дара не бывает, Кирочка. Я должна была выполнить свой контракт. И… я не верила, что ты приедешь в Оймякон. И Алла не верила. Верил только он.

– Кто? Костя?

– Максим. Он сказал, что если ты приедешь, значит, все это правда. И он поверит сестре.

– Потом про Максима и Костю. Почему ты здесь? На Фрингилле?

– Я местная. Живу в Калининграде много лет после развода. Несколько дней назад Алла прислала мне СМС. Сообщила, что Косте нужна моя помощь. Увидев его, я поняла, что он все забыл. У него новые документы на имя Кирилла. И я решила, пусть будет так. Пусть я стану для него Машей, а он для меня Кириллом.

– А кем же стану в вашей счастливой семейке я?

– Знаешь… я ведь сильно не притворялась, что он мне нравится. Я играла роль, но всегда относилась к нему с теплом и трепетом. И с Леей он подружился.

– Он не останется с вами, – чувствовала я ревность и странную уверенность в своих словах.

– Это не тебе решать, – спокойно ответила Маша. – И не мне. Спроси его сама, чего он хочет. В конце концов, здесь заповедник, а не зоопарк. Журавли прилетают и улетают куда и когда хотят.

– Но журавли не бросают свою пару.

– Уверена? Почитай про них еще раз.

– Ты обманула его. Ты – актриса. Как ты можешь быть с ним?

– А что, если существует и мое уравнение, Кира? Где есть мое числительное возле Кости? Дробь, в которой я нахожусь над чертой.

Ее последняя фраза нарисовала в моем испорченном духом Аллы воображении выстрел и крышку гроба.

– Я просто не хочу, Кира, чтобы он разбил тебе сердце. Он не вспомнит.

– Внутри этой мышцы, – прикоснулась я к груди, – осколки. Больше там нечего разбивать.

Мы вышли на парковку, вышли за калитку, и навстречу нам из припаркованной машины вышел Костя, заметив Машу. А вот заметив за ее спиной меня, он не сделал ничего.

– Кто это с тобой?

– Кира, – назвала я свое имя, – Журавлева.

Он смотрел на меня больше минуты. Рассматривал, узнавал, изучал, вспоминал?

– Ты меня помнишь?

– Кира, – вздохнул он, – вы мне звонили. И теперь вы приехали.

– «Ты», – исправила я его. – Нам нужно поговорить.

Я обернулась к Маше:

– Отправь по старой «недружбе» эсэмэску Алле. Напиши, что я решила ее уравнение.

Когда Маша уехала, я протянула Косте свой мобильник:

– Посмотри вот это.

Видеозапись нашего выступления на конкурсе «Сверх» на Гребном канале. В конце программы мы исполнили поддержку, в которой парили с Костей по льду, я делала последнее движение смычком по струнам, и наши губы соприкасались поцелуем.

Телефон выпал из его рук. Ударился об асфальт. Наш с Костей поцелуй расчертили две линии экранных трещин.

– Прости, – подобрал он трубку, – я не хотел.

За что он извиняется? За телефон, за поцелуй? За свою память, которой нет?

– У тебя есть скрипка, – сунула я треснутый телефон в карман.

– И ты разобьешь мне ее об голову, если я тебя не вспомню? Едем, – сел он за руль моего «Опеля», – я здесь лучше ориентируюсь.

Резко затормозив, Костя припарковался возле лесной просеки, ставя машину подальше от дороги. Он схватил меня за руку и побежал по тропе, потом вниз по деревянной лестнице на песчаный берег Куршской косы.

Завывал ветер. Порывы серой Балтики срывали с нас шапки. Морские брызги неслись в лицо, окропляя солеными слезами, пролитыми авансом вместо наших. То здесь, то там из поющего песка рвались пучки желтой травы.

Этот неприветливый берег был точно таким же окоченевшим и серым, как наши с Костей души.

Он заговорил, и я не перебивала:

– Я очнулся в квартире у родителей. Они сказали, меня принесли, словно пьяного, двое мужчин. На мне была одежда. Теплая. Даже шарф. Оставили рюкзак с документами. Паспорт с именем Кирилл Журавлев. Права, ИНН, снилс. Полный пакет. Родители спрашивали, зачем я имя сменил, но я не помнил. Как только начинаю вспоминать, раскалывается голова. Как бензопилой режут. Только во сне я вижу что-то… кого-то… в черно-белых снах. И знаю только то, что должен отыскать полярное сияние, которое прошепчет правду. А еще, – сунул он руку в карман, – в пальто было это.

Костя протянул мне картонную визитку с напечатанными золотым шрифтом вензелями: «Когда встретишь девушку по имени Кира, отошли ее, чтобы с ней не случилось то же самое, что случилось с тобой, Кирюша! Будь счастлив, хотя бы пока».

– Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Хватит, – вытянул он руку, но так и не прикоснулся ко мне. – Больше никто не должен быть несчастен. Хотя бы пока.

– Только ты и я. Сейчас.

– Пусть только мы.

– Хорошо, что ты все-таки ты. И что это не мое слабоумие, как в плохой мелодраме. Ты не представляешь, как я хотела найти тебя, как мне было плохо. Мы провели вместе ночь. Первую и единственную. А утром ты исчез. В одних трусах.

Он улыбнулся:

– Я бы не сбежал от тебя.

– Сними свою куртку. С плеча, вот с этого. Подними рукав, – кивнула я на его правую руку, обнажая свою левую.

Встав рядом, я соединила наши руки. Журавль с голубыми глазами и шестью пальцами на лапе превратился в единое целое. То ли танцующий, то ли парящий. Он мог бы взлететь с наших рук и подняться в небо.

Мы с Костей взлететь не могли.

– Что они значат? – прошептал он.

– Когда-то это были мы. Шестипалая самка и голубоглазый самец. Два журавля, которые всегда находят друг друга. Ты сказал в отеле, что больше всего на свете боишься причинить мне боль, – я опустила рукав. – Мне больно, Костя. Сейчас мне больно.

– Но мы выживем, Кира…

– Мы уже, Костя. Мы выжили из ума.

Я довезла его до города, до дома, до самого подъезда.

Он медлил. Не спешил выходить. А когда я в пятый раз щелкнула замком открытия дверей, Костя вытянул руку и положил ее – такую же горячую, как я помнила – поверх моей ледяной.

– Уверен, – тихо произнес он, – тот Костя из прошлого был счастлив рядом с тобой.

– Та Кира из прошлого тоже. Была.

И говорила я не только о своем счастье из прошлого, но и о той простушке, которой приехала к Воронцовым. Я больше не буду страдать. Не позволю Алле манипулировать моей жизнью. Она сказала, что я умная? Сказала, что знает наверняка? Что ж, тем лучше для меня. Тем хуже для нее.