Чтение онлайн

— Нехорошо как-то получилось. Я выпить это хотел, — объяснил Геша.

— Чего уж хорошего, — согласился Дмитрий Ефимович. — Мы, пожалуй, пойдем.

— Папа, я новый год хочу, — взмолилась дочь, придерживая Сидорова двумя пальчиками за рукав.

— Пусть молодые гуляют, праздник как-никак, — поддержала ее маменька Сидорова. — Сашенька мой — джентльмен, каких мало, он дочку вашу проводит. А мне тоже пора. Нам, кажется, по дороге?

— По дороге, — согласился Дмитрий Ефимович и, хотя ему было в противоположную сторону, проводил маменьку до самого ее дома, выслушал, какой Сидоров порядочный и поэтому несчастливый в семейной жизни человек, и про дочку рассказал, которая слишком скромна и все выбирает, выбирает...

— Боюсь, продешевит, — откровенно признался он напоследок.

— Какое чудное у нее имя — Валерия! — сказала маменька.

— Калерия, — поправил главбух. — Что значит горячая.

— Все равно чудное.

— Александр тоже звучит неплохо. Одно слово — защитник.

— Ах, спасибо!

— Вам спасибо!

Дмитрий Ефимович наклонился и, прощаясь, поцеловал маменькину руку. Таких порывов с ним не случалось уже лет тридцать.

Войдя к себе, он закричал с порога жене:

— На мази дело, на мази! Пиджака не жалко!

Провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел идущего снизу Купоросова.

Пару недель назад Купоросов по пьянке поскандалил с женой. Потом заперся в ванной и заснул, скрючившись на холодном полу. Ночью у жены случился сердечный приступ. Купоросов не слышал, как стучалась кулачками в дверь ванной дочка, как прибежали на ее крик соседи и как спорили, пытаясь втолкнуть в лифт носилки медсестра и шофер «скорой».

Что бы там ни говорил Купоросов насчет женского пола, но жену он любил. Проспавшись, он побежал в больницу, растрепанный и мятый с похмелья. Пока шел, скользя по гололеду, повторял бессвязно: сердце... какое сердце... чепуха какая-то, быть не может... какое еще такое сердце?..

Он так и сказал вышедшей к нему врачихе:

— Какое сердце? Как сердце?! У нее должно быть здоровое сердце!..

— С таким, как ты, будет здоровое, — изучив Купоросова профессиональным взглядом, сказала врачиха. — В реанимации она.

Домой Купоросов приплелся побитой собакой, не желая ничего, кроме как нырнуть в глубокий омут и не выныривать подольше. Но водка почему-то его не взяла.

С этого дня Купоросов не пил. Может быть, он сам не удержался бы, но помог Михалыч, переселившийся к нему, как заболела жена. Купоросов носил в больницу приготовленные Михалычем супы, гулял с дочкой, а по вечерам смотрел телевизор. Мимо пятачка, где толпились приятели-собутыльники, проходил быстрым шагом, не поднимая глаз.

— Ты вроде, Коля, мужчиной становишься, — подбадривал его Михалыч. — А то прямо дитя какое-то...

Итак, провожая маменьку и Дмитрия Ефимовича, Сидоров увидел поднимающегося по лестнице Купоросова, но не ощутил обычного трепета. Видно, чересчур зауважал себя после кладбищенских успехов. К тому же Купоросов был трезвый — обмякший и тихий.

— Эй, Николаша, праздник у меня, — сказал Сидоров. — Заходи, выпей стопарик!

— Завязал я, — ответил Купоросов и зачастил, оправдываясь, что не может уважить соседа. И про жену, от которой идет, рассказал, и про дочку, и про Михалыча.

— Не хочешь лить — не пей. Так заходи, — продолжал настаивать Сидоров. Тридцать два мне стукнуло, почти как Иисусу Христу. Заходи, иначе обидишь. Посмотришь, как приличные люди живут.

Купоросов поколебался и зашел. Возле накрытого стола сидоровские молодцы под руководством Гешиной экс-чемпионки выделывали замысловатые па.

— Удивительная природная гибкость, — говорила экс-чемпионка. — Будь вы женского пола, одна была бы вам дорога — в художественную гимнастику.

— Как скажешь, так и будет! — поддерживали светскую беседу братья.

Геша, которого никто не слушал, произносил речь о кенотафах — надгробиях над ложными могилами.

— Их воздвигали тогда, когда прах покойного оказывался недоступен для погребения, — вещал Геша голосом лектора, решившего усыпить аудиторию. — Этот обычай связан с убеждением, что души мертвых, не имеющих могил, никогда не найдут покоя. Никто их не приголубит, не приласкает. Так и будут они скитаться в поисках гармонического слияния с захоронениями своих телесных оболочек, но не найдут его. И лишь кенотаф даст им желанное успокоение. Выпьем за гармонию и средства ее достижения!

Рядом шептались Жорка и Аллочка.

— Пойдем отсюда, — говорила Аллочка.

— Неудобно. Только пришли.

— Лучше б в кино сходили. Сто лет в кино не были.

— Кто знал, что так будет. А что это за кушанье такое?

— Кажется, грибное что-то.

— Нет, из мяса. Вкусно.

— Кто ему готовил, неужели сам? В жизни не подумала бы!

— А ты думала, он только стихи писать умеет?

Оба тихонько засмеялись.

— Здравствуйте, — сказал вошедший Купоросов. На плече его заношенной фуфайки темнело пятно: как-то, еще осенью, он пьяным забрел на станцию и прислонился к цистерне с мазутом.

Геша обрадовался Купоросову, как родному, оставил на время мировую гармонию и потребовал:

— Штрафную опоздавшему! Штрафную!

— Как скажешь, так и будет! — рявкнули Ларцовы, в мгновение ока наполнили вазу и подступили к Купоросову.

— Правильно! Пусть выпьет за мое здоровье! — выкрикнул Сидоров. — Вливай ему, ребята!

— Как скажешь, так и будет!

И — одновременно: молодцы скрутили Купоросова, к ним рванулся Жорка, на его пути подвернулся Сидоров, закричала Аллочка — получилась куча мала, что не помешало знавшим свое дело братьям влить в Купоросова грамм двести коньяка пополам с вермутом.

— За здоровье Сидорова! — провозглашал Геша.

— Что ж вы делаете, сволочи! — кричал Жорка.

— Ничего страшного, выпьет — проспится, — бубнил, оказавшийся на полу Сидоров.

Через минуту все кончилось. Купоросов, опираясь на железные руки молодцов, обалдело таращил глаза. Фуфайка у него под мышкой разошлась по шву. Рядом, сжимая кулаки, стоял возмущенный Вольтерянц. Сидоров глупо улыбался.

— Это шутка была, — сказал он. — Пошутили ребята. Правда же, пошутили?

— Иди домой, Коля, — сказал Жорка. — Мы без тебя разберемся.